***
Охеанта была истинной коллекционеркой. Она видела красоту во многом, но прежде всего находила ее в чертах разных рас. И на этом построила свое дело. Подбирала “сокровища” старательно, стараясь не упускать из виду что-то действительно ценное. На самом деле, она была готова отдать Эйнари за аасимара сумму во много раз большую, чем та могла бы даже помыслить. Видимое ли дело, когда к ее “сокровищу” так пренебрежительно относятся, а она, Охеанта, не получает от этого выгоды.
Впрочем, было кое-что еще, что Охеанта люто ненавидела, кроме отсутствия выгоды. Она на дух не переносила непокорства, а потому с первого же дня пыталась в новой игрушке воспитать принятие того, что вся дальнейшая жизнь "сокровища" зависит от ее прихоти.
— Но ведь ты будешь послушным мальчиком, правда?
От прикосновения фэйри, пусть даже мягкого и ласкового, Рингриму тут же захотелось отмыться. Впрочем, это было только началом.
Она выделила ему неплохую комнату. Светлую, с видом на густые заросли дендрария, со всеми необходимыми удобствами. Но сразу дала понять, что все может измениться в любую секунду. А после… а после она начала его обучать. Пока в гостинной принимали клиентов, Охеанта давала отдохнуть от своего общества, но после, стоило заняться утру, влетала в комнату и до наступления сумерек не покидала ее.
Раздражало при этом фэйри абсолютно все: раздражала его манера сидеть, стоять, ходить и вообще двигаться, так что по спине, рукам и вообще, куда удавалось попасть, попадало металлической линейкой. Рим научился держать спину ровно, научился двигаться так, как Охеанта считала правильным и красивым. Он делал все, лишь бы она отстала. Точно так же он научился говорить на общем без яркого маркетского акцента. Зачем он нужен фее, он до сих пор не понимал, но старался делать все, что приходило ей в голову. Он старался ничему не удивляться, но это раздражало Охеанту. И однажды разозлило настолько, что она наложила на него проклятие. Казалось бы, просто дала пощечину, одну из многих уже привычных за время его пребывания тут, но Рингрима на несколько секунд скрутило от невыносимой боли. Ему показалось, что в животе вылупились черви, принявшиеся выедать нутро. Тогда фэйри ушла, но наутро вернулась с неприятной улыбкой и новостью:
— Раз так хочешь держать лицо, сокровище, это и станет твоей оправой.
С тех пор в комнате стали появляться и другие, не только Охеанта.
Фирболгша Дуилиг учила и с достойным хозяйки остервенением следила, чтобы он правильно заваривал и разливал чай. Она же научила его мимоходом варить кофе. Дженази Тонн, стоило ему не слишком плавно и изящно что-то сделать или порывисто двинуться, тут же окутывала водным пузырем, не давая нормально вздохнуть. Тонн учила танцевать, перетекая из одной фигуры в другую, и готова была от бессильной ярости, что танцы ему не давались, утопить на месте. Сама же Охеанта возвращалась, чтобы действительно превратить его лицо в практически непроницаемую для эмоций маску. Ему доставалось за все: за приподнятую выше положенного бровь, за дернувшийся не вовремя уголок рта, за косой взгляд и за излишние эмоции в нем. Фея находила какое-то особенное удовольствие в том, что Риму не давалось. И чем больше трудностей ему приносил урок, тем более сытой и довольной становилась Охеанта. Она даже раздобыла для него особый каягым, с невероятно прочными неподатливыми струнами, чтобы каждое занятие музыкой превращалось в пытку. Равно как бесконечное чтение какой-то смутной, странной литературы, заучивание стихов и изречений.
Однако Рингрим освоил и это.
Когда к нему пришли с абсолютно незнакомой с виду одеждой, он снова не удивился, чем рассердил фею. В этот раз, впрочем, обошлось без наказания от нее, ведь влезать, правильно застегивая и завязывая каждый предмет нового гардероба, само по себе было наказанием. Еще большим наказанием стало наносить краску на лицо в верной последовательности, смягчая родные черты лица и превращая их в более андрогинные. Затем ему запретили стричь волосы. Не совсем ясно зачем именно, ведь за последние несколько месяцев он ножниц в глаза не видел, но Охеанта добивалась какой-то определенной длины, что бы устроила ее чувство прекрасного. Рим старался не сопротивляться, принимая все за подготовку к работе актером. В конце концов, если фэйри собирает исключительно приятных ее глазу созданий, должно быть, она хвастается ими перед гостями, заставляя разыгрывать что-то.
О том, что отнюдь не в актеры его готовят, он понял только через полгода. Охеанта пришла довольная, наевшаяся чужими эмоциями и с порога заявила, что теперь он готов к настоящему обучению. И заставила следить за другими работающими в “Ноте османтуса”.
Сперва Рим воспринял это с любопытством, действительно во все глаза из-за шторки следил за тем, как ведут себя прочие “сокровища” фэйри. Та лишь направляла, сидя рядом в глубоком кресле:
— На дварфийку и гномиху можешь не смотреть. Гадость. Держу их чисто для полноты коллекции. Никакого изящества, что уж с них взять. Но охотчие пока имеются.
Рим, тем не менее, смотрел и на них тоже. Дварфийка была несколько грубовата и, что искоренялось в нем, порывиста, но явно подкупала своей искренностью. Гномиха покоряла своим энтузиазмом и любовью к жизни. И Рингрим находил их если не красивыми, то вполне симпатичными, не разделяя охеантиной неприязни к девушкам. Те, словно почувствовали его взгляд и разом обернулись. Гномиха еще и наградила веселой улыбкой, на которую аасимар не преминул ответить, но тут же получил от фэйри металлическим жезлом по руке.
— Прекрати пялиться. Мерзко. Идем, Тонн сегодня купили для большего, надо проконтролировать.
Благодаря Тонн Рингрим и узнал истинное назначение своего присутствия.
Подсматривать за этим было неприятно, словно лез туда, где ему не место. Да и вообще, он и действительно считал, что тем самым лезет, куда не положено. Но Охеанта требовала. И он впервые взбунтовался. Наказание последовало незамедлительно. Если раньше, после обретения крыльев и тогда, с червями в брюхе, он предполагал, что знает о боли все, то теперь понял, насколько все это время был наивен. Она сковала тяжелым раскаленным обручем голову, спеленала по рукам и ногам, но не исчезла, а принялась пульсировать, то несколько стихая, то вновь нарастая в крещендо. Но самым отвратительным было не это.
Ужасней всего было понимать, что мыслить Рингрим может все так же свободно, как раньше, а вот движения, не то что рук, даже глаз, были вне его воли.
— Чем больше ты сопротивляешься, тем сильнее и дольше боль, — Охеанта нервно облизнула губы, потянула носом воздух, — хотя… сопротивляйся больше… мне нравится.