С тех пор повелось. Стоило Рингриму отказаться что-то делать, постараться избежать урока или нежеланного действия, Охеанта подчиняла его, оставляя только волю. Ей нравилось, как он пытается за маской холодного равнодушия скрыть бессильную ярость и желание взбунтоваться. Нравилось так, что она не удержалась и, не дождавшись того, кому готовила Рингрима, попробовала его первой, получив удовольствие уже от того, насколько омерзительно чувствовал себя в сложившейся ситуации аасимар. Она смаковала это чувство неделю, пока Рим пытался довести себя до полусмерти голодовкой, отказался от любого питья, лишь бы избавиться от мучающего его ощущения брезгливости по отношению к самому себе. Не помогло. Охеанта заставила его пить, когда только наметился призрачный шанс, что Рим вот-вот помрет от обезвоживания. И от этого стало только противнее. К брезгливости по отношению к себе добавилось чувство, что он не больше, чем домашняя собачка, о которой хозяин заботится только потому, что так велят ему садистские наклонности. Впрочем, даже со временем думать о себе, как о питомце Охеанты он не стал. Слишком крепко засело на тот момент в нем желание выжить и стать свободным.
Он терпел всех клиентов, которых направляла к нему фэйри. Но терпел не потому, что хотел терпеть их общество, а потому, что так требовалось Охеанте. Она отдавала его в “общество” лишь тех, кто мог вывалить за вечер астрономическую сумму — как же иначе, штучный товар, все же, — но и тут некоторым отказывала.
“Невкусно”, — осознал в какой-то момент Рингрим. Охеанта считала недостаточно приятными эмоции некоторых клиентов, а может, они просто ей не подходили, потому что не усваивались. Понял Рим, что и сам ее кормит всякий раз, как позволяет себе что-то большее, чем равнодушие. И тогда он научился не просто изображать безэмоциональность, но действительно практически ничего не чувствовать. Разве что скуку.
Некоторым клиентам, чьи вечера он культурно скрашивал, это даже нравилось. Подобное могло бы удивить Рингрима, не стань ему все равно. Некоторых, однако, бесило. Бесило и фейку, которая не всегда теперь могла уловить, о чем думает ее “сокровище”. Но даже так сумела предотвратить несколько попыток бегства. И выпускать стала в зал только под принуждением.