Швейцар с удивлением посмотрел на женщину, которая примостилась на спине каменного льва под навесом ресторана и начала нажимать кнопки мобильного.
Даже попытался прислушаться к разговору.
— Джош, это я…
— Слава Богу! Я уже начал волноваться. Фестиваль закончился?
— Да…
— Ты ее видела?
— Да…
— Подошла?
— Нет…
— Почему? Наверное, мне стоило поехать с тобой!
— Не стоит. Я все решила сама.
— Что именно? Не понимаю. Ты с ней говорила?
— Нет.
— Но ты говоришь, что ее видела!
— Видела…
— Почему же не подошла?
Молчание.
— Ты сейчас где?
— В гостинице. Ложусь спать.
— А что это шумит?
— Я открыла окно. Здесь жарко.
— Зачем ты открыла окно?!
— Джош, не считай меня ненормальной! Все в порядке. Захотела подышать дождем.
— Ты говоришь, что жарко…
— Да. Но душно. После дождя. Не волнуйся.
— Я сейчас же вылетаю за тобой!
— Не стоит. У меня уже есть билет на утро. Мы разминемся…
— Что ты будешь делать сейчас?
— Выпью таблетку и лягу спать.
— Это правда?
— Почти…
Она нажала «отбой».
Вышла из- под навеса, ступив ногами в маслянисто-ультрамариновую лужу, посмотрела вверх, прищурилась, ловя лицом капли.
И нахмурилась: ей уже никогда не передать тех цветов, которые видела вокруг, — чистые яркие импрессионистические огни, необычные сочетания оттенков, — не иметь смелости распоряжаться собственным зрением, как ливень распоряжается быстрыми мазками дождевых ручьев.
Когда- то она впадала от этого в отчаяние.
Теперь привыкла.
То зрение и то видение испарились из нее, словно озеро из пустыни.
Все ушло в песок…
Она оглянулась на стеклянную стену ресторана — за ней стоял Збышек, по лицу которого стекали неоновые краски, оставляя его совершенно сухим.
Она сделала успокаивающий знак и снова полезла в сумочку — заиграла мобилка.
Ступив под навес и стряхивая с волос воду, она приложила ее к уху.
— Ну? — нетерпеливо, без всякого приветствия сказала трубка.
— Ничего, Мели, ничего… Я завтра возвращаюсь. Все расскажу.
В трубке хмыкнули.
Прозвучал тот же вопрос, который она слышала несколько минут назад:
— Ты ее видела?
— Видела, Мели, видела… — усталым голосом ответила она.
— Ну — и…? — снова нетерпеливо прокаркала трубка.
— Они были вместе… Я не смогла…
— Вот оно что… А ты не ошибаешься?
— Они были счастливы. Все, как должно было быть…
Пауза.
— Не знаю, верно ли ты поступила… — наконец произнесла трубка.
— Верно. Я не хочу ничего ломать, Мели… — ответила она, попрощалась и положила телефон в сумку.
Збышек Залески встретил ее у дверей ресторана, окутал влажные плечи сухим шарфиком, повел к столику.
— Я обещала, что выпью таблетку и лягу спать, — садясь на заботливо отодвинутый им стул, сказала она.
Он сделал вид, что не слышит.
Официант разлил по бокалам вино.
Она вздохнула, вынула из колечка салфетку и тщательно расправила ее на коленях.
Все ее жесты вызывали у него болезненные приступы нежности.
По крайней мере он видел, что мало кто из женщин, присутствовавших в зале, закрыли подолы своих вечерних платьев ресторанными салфетками…
…Пробиться в первые ряды к красной дорожке кинотеатра было трудно.
Люди, особенно те, кому не удалось попасть внутрь, занимали очереди за несколько часов до финала действа. И каменели, защищая плечами и спинами все подходы.
Она подумала, что лучше было бы выйти из зала раньше и занять ближайшее место перед турникетом. Но она сидела слишком далеко, на втором ярусе, и, пока спустилась, улица уже была забита толпой.
К тому же до последнего кадра она не могла оторвать взгляд от экрана, вдыхая и выдыхая каждую реплику, каждый кадр, вздрагивая на каждый знакомый пейзаж, глотая ледяной или горячий комок, что катился горлом от узнавания всего того, что отчасти жило в ней самой.
…Джошуа сам сообщил ей о фестивале и об авторстве фильма, которое действительно принадлежало «той самой» Елизавете Тенецкой. Предложил поехать вместе. Но она отказалась: должна быть одна!
Ведь не было дня, чтобы в ее воображении тем или иным образом не возникала картинка встречи. Первые слова. Взгляд. Преодоление неловкости. Без свидетелей!