Поэтому ехать в Нью-Йорк вместе она категорически отказалась.
Сама — и точка! Чтобы не отвлекаться на разговоры, на какие-то общие заботы, на все, что могло бы рассредоточить ее, сделать встречу банальной.
Конечно, Джош хочет помочь, но в этом случае только выбьет ее из колеи. Он понял и взял в Нью-Йорке только один билет.
Только отзвучали аплодисменты, она бросилась к выходу, пробилась сквозь почти смертоносное ущелье между Сциллой и Харибдой, которое образовала человеческая толпа вдоль красной дорожки, и стала ждать.
Ее швыряло из стороны в сторону вместе с толпой, тянущей руки то к одному, то к другому кумиру. Казалось, что она лежит на каменистом берегу океана и ее сотрясают волны пятибалльного шторма, сдирая кожу с ребер.
И она так же, как другие, подчиняясь общему ритму волн, подпрыгивала, неслась вперед, откатывалась назад и снова, подхваченная натиском тех, кто стоял позади, обдирала ногти о перила турникета.
Затем весь этот шторм вдруг утих.
В ушах запищало, как при резком снижении давления.
В поле зрения возникла женщина в черном платье.
А потом ореол удлинился, образуя длинный световой тоннель.
В конце его, как на фотографии или холсте, она увидела то, что когда-то осталось в детской памяти: красный деревянный пол, окрашенный и блестящий, как лед, оранжевые цветы на шторах, светлые стены, в широких лучах заходящего солнца танцуют золотые балерины. А против света возникает размытый серебристый контур удлиненного тела. Он несет покой, а вместе с ним — тепло невидимых перьев, сыпящихся сверху…
Это была она.
Та, с которой вела бесконечные разговоры после того, как смогла трезво рассуждать и удивляться бесшабашности, с которой возбудила течение жизни.
Вероятно, Мели Страйзен все же была права: она воспитана в тепле и первый же ветерок сбил ее с ног, понес куда подальше «от решения проблемы путем нормальной человеческой беседы». Но разве тогда она могла говорить или рассуждать «по-человечески»?!
Теперь — сможет…
Она жадно всматривалась в лицо женщины на лестнице.
Теперь она была рядом — здесь, в нескольких метрах. Не мнимая, а вполне реальная.
Собственно, в воображении их было две. Та, которую она помнила с детства и юности: стройная, резкая, странно молчаливая, с длинными красивыми волосами, собранными в блестящий пучок или распущенными по плечам, как веер, — и та, которой она могла стать после этих лет.
Возможно, вполне возможно — с серебряными нитями в прическе.
Уставшая.
Разочарованная.
В очках?
Такая, какой может быть женщина в своем возрасте на родине.
Ее радовало, когда американки гораздо старше нее — и не только американки, а все остальные случайные и не случайные здешние знакомые — выглядели девчонками. Они могли себе такое позволить! А она?
Теперь она с восторгом узнавала знакомые черты в коротко подстриженной худощавой и стройной женщине в простом, но элегантном платье.
Преодолев слабость, задыхаясь, отчаянно работая локтями, пробилась вперед.
Хотела крикнуть — и замерла. И снова заболела, почувствовав неприятный писк в ушах.
И так же понеслась тоннелем лет — прямиком в утробу зачарованного шкафа, выход из которого оказался вдруг в Америке…
На мгновение показалось, что муж посмотрел прямо на нее.
Из последних сил заработав локтями, она стала выбираться из толпы, как насекомое из меда.
Немедленно бежать!
Исчезнуть.
Ничего не нарушить в этом тандеме!
Ведь они шли вместе — счастливые и улыбающиеся.
В вспышках фотокамер, в ореоле счастья.
Все было так, как должно было быть с самого начала! Если бы тогда — давным-давно — она случайно не появилась на их пути.
Неразумная и ослепленная…
Тогда она была виновата перед ними. Не хватало стать виновной и сейчас!
Преодолевая первый заслон зрителей, она оглянулась. Не могла не оглянуться!
Он что- то прошептал ей на ухо, она улыбнулась…
Пригнув голову, Лика глубже нырнула в толпу.
А вынырнула на противоположной стороне улицы — в тишине и темноте.
Как выброшенная на берег рыба.
…Первые несколько лет, пока они активно путешествовали — «для смены впечатлений», как посоветовала психолог, — она еще рисовала. Раздаривала картины с видами в гостиницах, чтобы не таскать за собой.
Затем «смена впечатлений» превратилась в сплошной калейдоскоп нарисованных видов, в которых не было ни одной зацепки для души.