…Дождь за окном гостиничного ресторанчика утих.
А потом прекратился совсем, оставив на стекле длинные серебристые нити.
Затем высохли и они.
От мокрого асфальта поднималось красочное марево.
Город потерял импрессионистический колорит.
Официант расставил на столе тарелки, разлил вино.
— Ты звонила ему? — спросил Збышек.
— Да, мужу, — ответила она.
— И что сказала?
Лика пожала плечами:
— Какая разница? Сказала, что ложусь спать…
Залески улыбнулся.
— Зачем соврала?
Она задумалась.
— Не знаю. Просто не хочу говорить лишнего. К тому же через полчаса это будет правдой.
— Ложь во спасение… — сказал он.
— А кого надо спасать?
Он снова улыбнулся и кивнул на уставленный яствами стол:
— Давай поедим. О делах — потом.
Сегодня он был настроен решительно.
Сказал себе: ни одно ее движение не вызовет в нем ни жалости, ни того трепета, который он чувствовал вот уже пятый проклятый год с того дня, когда впервые переступил порог их дома. Надо только не слишком заглядывать в глаза и не думать о тех движениях и интонациях, которые делали ее особенной. Ведь эта особенность — чистой воды спекуляция. Но вынимает из него всю душу вместе с решимостью.
— А какие у нас дела? — спросила она.
Збышек отложил вилку. Вероятно, сегодня будет не до еды.
— Ну, во-первых, на твой счет вчера переведен миллион долларов — вторая часть за «Иерусалим». И это стоит отпраздновать.
Она взяла со стола пузатый бокал и начала медленно раскручивать в руке, наблюдая, как золотистый ободок вина ходит по кругу. Ее руки всегда жили какой-то отдельной жизнью, как у индийской танцовщицы. Збышек боялся их тайных знаков.
Дерзко улыбнувшись, он добавил:
— Как и обещал, я сделал тебя богатой.
Она пригубила вино и уставилась на него большими глазами — слишком большими для ее узкого лица. Эти странные пропорции так же смущали его, как и руки.
— Разве я тебя об этом просила?
Да, между ними не было никаких обязательств.
Хотя она и сделала три уникальные работы.
Две он забрал якобы на аукцион. Она даже не поинтересовалась, куда и к кому они попали. Даже поблагодарила, когда на ее банковском счете начали появляться огромные суммы. Заволновался бы Джош. Но она быстро и беспрекословно уладила дело. Просто попросила никогда об этом не говорить, отдала ему карточку и предложила тост за осень, которая надвигалась тогда на Сан-Диего. И была безумно красивой для всех троих.
Теперь, празднуя новый успех в этом ресторане, Збышек Залески до поросячьего визга хотел все время говорить о том, что теперь миссис Маклейн богата и независима.
И только благодаря ему!
Равнодушие Энжи вывело его из себя, снизило градус решительности.
— А разве нет?! — сказал он.
— Не помню такого. Мне вообще ничего не хотелось продавать. Деньги меня не интересуют. Просто надо же было чем-то отблагодарить Джоша. Он столько лет меня терпит…
— Может быть, пора положить конец его терпению — совместными усилиями?
Он впервые осмелился произнести такое.
Впервые хотя бы намекнуть на возможность такого «общего», хотя бы таким забавным образом. Чтобы она посмотрела на него не как на специалиста, коллегу мужа, аукциониста, а как на того, кто может дать ей больше, чем она получает в скучном и надменном Сан-Диего.
— Что ты имеешь в виду? — растерянно спросила она.
Збышек едва не ударил себя по колену: ну какие могут быть намеки?!
На нее надо дышать, как на стекло! Подышать, протереть велюровым лоскутком и положить в карман. Как очки. Или камень в… двенадцать каратов. Или…
Или говорить все прямо и жестко, так, как есть. Так, как он решил.
Без обиняков. Прямо.
Он залпом выпил вино, вытер салфеткой рот, чтобы он не казался влажным и оттого — безвольным, и накрыл рукой ее сомкнутые на коленях ладони.
— Послушай меня, Энжи… Мы знаем друг друга больше пяти лет. Я дал тебе работу, которую ты никогда без меня не получила бы. Я действительно хотел, чтобы ты стала независимой. Теперь ты независима. И можешь быть свободной. Жить, как хочешь.
Она посмотрела на него с удивлением, устало и невнимательно.
— У меня сегодня был не лучший день, — сказала она. — Наверное, я плохо тебя понимаю. Или не понимаю совсем. Извини.
— Да, думаю, не понимаешь. Хотя меня это не удивляет. Но, честно говоря, раздражает. Ведь… — Он махнул в воздухе рукой, мол, говорить так говорить, и добавил: — Ведь это обидно. Любить женщину, которая этого совсем не замечает!