— Да молодняк ща другой! Это мы с вами знаем, что такое, когда за горло берут. Стоишь — задыхаешься, и сопли текут от обиды. А им такое неизвестно. Они этого плевка не простят. Зуб даю! Они тут выросли — ровесники независимости. А он им эту независимость пересрал. Показал, кто в доме хозяин. Но — дудки! Не простят!
Я кивнул.
И снова начал набирать Маринин номер.
Безрезультатно.
Во дворе попрощался с водителем. Он помахал мне вслед поднятым вверх кулаком, как боливийский повстанец, и дал газу.
Я остался стоять посреди двора с огромным чемоданом. Смущаясь, что после нескольких месяцев скитаний выгляжу как чужак.
Страна жила без меня. И, кажется, прекрасно обходилась…
Возможно, мне стоило бы попробовать сделать то же самое, а не рваться сюда — в этот двор, залитый молочным туманом, в этот запах осенних листьев и бабушкиного платка и еще черт знает чего, что вызывало спазм в горле и какую-то еще не осознанную ярость на самого себя: почему я решил, что обязательно должен быть здесь?! Почему? Зачем?! Вот с этим чемоданом, набитым разным сувенирным хламом, с нулевым результатом поисков, тошнотой от чужой еды и…
И, говоря откровенно, с неистовым желанием увидеть мать, Марину, студентов, взяться за телефонную трубку и услышать голос Лины: «С возвращением, босс».
Оно, это желание, возникло остро в тот самый миг, пока я стоял посреди молочного тумана еще одной осени и рассматривал окна.
В одном из них, как оказалось, меня могли ждать.
А могло быть и то, чего у меня не было, то, что для других является вещью нормальной и обыденной. Ну, что тут такого необычного?! Приехал мужик из командировки с полным чемоданом подарков! И его ждут две женщины, одна из них — мать, другая — та, с которой делишь постель. А еще выкатываются из глубины коридора парочка заспанных пацанят или — парень и девочка в локонах.
И твое закаленное сердце тает, и в носу — щекотно…
Но и без всего этого у меня защекотало под кожей.
И оттого, что все, о чем неожиданно подумал, — просто нереально, и оттого, что по крайней мере две женщины меня точно ждут.
Одна из них — мать, другая… С другой что-то надо решать. И немедленно. Чтобы не выглядеть в ее глазах последним подонком!
…В лифте на стене была та же надпись, выжженная спичкой, — неприличная, но такая знакомая.
Позвонил в дверь.
Навстречу вышла соседка Мария Васильевна.
Вскрикнула, обняла.
— Я каждое утро захожу, — сказала, указывая глазами вглубь квартиры. — Она пока расходится, надо помочь. Ну, не буду мешать. Теперь вдвоем справитесь.
Она положила на тумбочку ключи, с интересом оглядела мой чемодан и ушла, тихо прикрыв дверь.
Я остался один в длинном коридоре.
И мне стало неуютно. Неуютно и страшно.
Первые слова, первые расспросы, первое поздравление — не люблю этого всего, не знаю, что и как говорить. Сантиментов не люблю. Конечно, и упреков за то, что задержался дольше, чем собирался.
Тихо заглянул в спальню. Боялся увидеть какую-то печальную картину, которую всегда рисует в воображении немощность близких.
Но ничего слишком трагического не увидел.
Мать в цветастом халате сидела на краю застеленной кровати, причесанная, даже губы подкрашены! Не вскрикнула, как соседка, не зарыдала, как в кино в сцене «встреча с сыном».
Благодарность и любовь зашевелились в сердце.
— Смотри, что умею! — были ее первые слова.
Она знала, чем уладить момент неловкости, которую я всегда ощущал, когда мы долго не виделись. Встала с постели, как новорожденный олененок.
Конечно, дальше уже все пошло по сценарию «Встреча с сыном»: я подошел, обнял ее, чувствуя, какая она стала легкая, почти невесомая.
— Скоро танцевать начну! — сказала она, расцеловывая меня в обе щеки. — А ты загорел. И худой какой…
— Вместе станцуем, — радуясь, кивнул я.
— Если бы не Марина — до сих пор лежала бы бревном, — сказала мать.
— Она придет? — спросил я безразличным тоном.
— Не придет. Уехала она.
Мать поджала губы, вскинула брови — мимика, которая в ее исполнении символизировала обиду и непонимание.
— Как я ни уговаривала не делать глупостей — ничего слушать не захотела!
— Куда уехала? Надолго?
— Сказала: к родителям. Это же надо! Здесь у нее было все: должность, пациенты, зарплата хорошая. Все были в шоке. Народ в столицу рвется хоть на любую работу, а тут… — Она даже всхлипнула. — Я ничего не могла сделать! Просила, чтобы тебя дождалась. А она, как узнала, что ты возвращаешься, уперлась: к родителям — и точка. Письмо тебе оставила…