Шубка — в пятнах. Колготки — в дырках. Ноги в итальянских сапогах — гудят…
А колокола стихли. И раненых не несут…
На сегодня — все?
Погрузили полные бутылки — ящиков тридцать…
Можно — домой? Спать? Но — как?
К черту спать: только переодеться.
Отмыть черные руки.
Собраться так, чтобы уже ни на что не тратить времени.
Спать — потом.
Все — потом!
В мэрии хватит, как в детстве в пионерском лагере…
Ехала домой и удивлялась тому, что в метро едут мирные люди. Наверное, так чувствовали себя солдаты, прибывавшие в отпуск с фронта, когда разглядывали женщин с помадой на губах. Но лица людей сосредоточенные, тревожные.
Она села на свободное место, прекрасно понимая, что от нее пахнет дымом и бензином.
Дома зачем-то начала искать военный билет.
Решила, что пойдет в медчасть.
Ну и что с того, что ее специальность — логопед?
Все равно ведь: какой-никакой, а — врач.
Кое- что умеет…
Глухой ночью, взяв такси, доехала до центра с мешками, набитыми нужными и ненужными вещами.
Добралась до мэрии, расположилась в углу за колонной, бросив туда шерстяное одеяло. Рассмотрела: когда-то здесь шли заседания, распределялись земли, звучали речи и царил странный мэр по кличке Леня-космос…
Теперь она здесь, на первом этаже, нарез`ала бутерброды.
За четыре дня превратилась в робота.
Надо резать — резала, надо разбирать медикаменты — разбирала. Прислушивалась к разговорам, мол, «вот-вот начнется бойня».
Можно было бы снять полиэтиленовые перчатки и уйти. Просто — уйти, сесть в метро и ехать среди других граждан с чувством выполненного долга: поиграла в свободу — и достаточно…
…Первые смерти, весть о которых распространились, как угарный дым, сжала горло, скрутила внутренности, заставила снять кухонные перчатки.
Краем уха услышала, что в медицинской мобильной бригаде не хватает человека.
Бросилась к человеку, от которого это услышала. Тот сразу нашел бушлат, размеров на два больше, чем нужен: «Давай с нами. На передовую. Скоро будет жарко!»
Посмотрел на ее ноги:
— Переобуться стоит, сестричка! — И улыбнулся ласково. — Каблуки сломаешь…
За обувью надо было бежать через Майдан, в пункт сбора вещей, — сама туда кучу отнесла, а времени на это нет.
Бросилась к первой попавшейся женщине в кроссовках — та сидела под колонной и оглядывалась на всех, как волчонок. Пояснила, что ей надо бежать наверх, где «горячо будет», а на ногах — вот это невесть что итальянское!
Та беспрекословно сбросила кроссовки, протянула. Внутри еще новенькие этикетки, не затертые. Марина переобулась — размер подошел, бросила ей сапоги — тоже неплохие.
Молодая женщина покраснела:
— Ой, не надо, зачем…
— А ты что, босая собираешься быть?
— Я отдам… Я вас найду и отдам, — услышала за спиной.
Кивнула через плечо, мол, не говори глупостей, сестричка, кому они сейчас нужны!
И понеслась за мужчиной, на ходу натягивая на бушлат белый плащ, из простыни сделанный, — с красным крестом посредине.
Выскочила на воздух — впервые за четверо суток нарезания — и почувствовала живое движение холодного воздуха.
Центр пульсировал, как распахнутая грудная клетка. Видела такое один раз, когда их, студенток, которые едва не теряли сознание, водили в операционную. Зачем логопедов было туда водить, Бог его знает, очень они тогда этим возмущались.
Но теперь смотреть на это разорванное тело города было не так страшно, будто уже видела такое, только в другом измерении.
Мужчина, Семенович, вежливо извинился, выругавшись, мол, в институт литературы, где один из пунктов оборудован, не прорвемся: оттуда уже «беркутята» идут. Мол, придется вместе с другими здесь, у Михаила, площадку для будущих раненых мобильненько организовать.
Но и этого не успели, так как сверху двинулись «беркутята» — сжимали кольцо плотнее, прорывая баррикады. Семенович успел ее ближе к сцене, к женщинам, вытолкать. А сам исчез в водовороте тысяч тел и голов, в пульсации толпы, в шуме и волнах, поднимавшихся и катившихся, как прилив и отлив. За ним пробиться не успела, видела только черные шлемы, кольцом окружившие многоголовую и многоголосую толпу.
«Это еще не конец… не конец…» — приговаривала она, наблюдая, как в безумной давке, словно на батальных полотнах художников, как в кино — во всем чем угодно, только не наяву! — люди сливаются с людьми. Зрение и слух отказывались воспринимать это «батальное полотно» как реальность. Впервые пришло в голову выражение — «не верь глазам своим!».