Оказывается, можно смотреть, видеть в упор — и… не верить.
Ведь увиденное превосходило и кино, и сны, и воображение.
Испугавшись первых смертей, военные получили приказ — давить, сужать круг щитами. Но и этого было достаточно, чтобы хрустели разбитые кости. Даже в таком шуме было слышно, как ломаются ноги и руки, как сжимаются под железным поршнем тысячи грудных клеток, как хрустят ребра…
Несмотря на давку, видела, что толпа на Майдане… увеличивается. Из метро всплывают все новые и новые люди — мужчины, женщины, — с боковых улиц подтягиваются другие. А с моста над Институтской — о, чудо! — за всем этим еще и наблюдает большая толпа зевак.
Женщины пытались зайти к военным с тыла, выхватить из-под их сапог раненых, оттащить потерявших сознание. Отряды молодых людей в спортивных костюмах, шедшие за военными, как шакалы, били всех дубинками, громили палатки, ломали флаги.
Потасовка и шум перекрывались звуками музыки со сцены, хлопками светошумовых гранат, молитвами, которые по очереди произносили священники.
Многие еще и пытались говорить по мобильным телефонам. Пока была связь.
В какой- то момент Марина пожалела, что не может сказать тому, кому нужно, какие-то последние торжественные слова. О чем можно говорить в последний момент?…
Услышала, как женщина, стоящая рядом, плотно прижатая к ее плечу, прикрывая телефон рукой, кричала:
— Говорите с ними по-русски!!! Это — крымский «Беркут»!!! Скажите всем!
Кто- то приказывал кому-то не ехать сюда, кто-то — наоборот, требовал подмоги…
Сколько так продолжалось, не помнила.
Утро наступило как-то сразу, будто кто-то рукой сверху провел: над площадью посерело, посветлело. Отряды исчезли, словно ушли за ночью, рассосались вместе с тьмой, оставив после себя разбитые палатки…
Именно в этот день, посреди января, сидя на куче мусора и размазывая по лицу копоть, Марина вдруг поняла: они не пройдут!
Сама не знала, откуда возникла эта уверенность — именно сейчас, на свалке и пепелище, среди изуродованных тел, которые надо было привести в себя, наложить повязки, перенести в госпиталь к Михайловскому собору. Ведь ходили слухи, что всех отправленных в больницы сразу же везут в СИЗО…
— Вам плохо?
Подняла глаза — над ней склонился священник в обгоревшей рясе.
Худой, усталый, с запавшими глазами, но почти тем же выражением лица — улыбающимся.
Улыбнулась в ответ:
— Спасибо, отец. Все в порядке…
И, выйдя из ступора, побежала помогать.
…Потом эта мысль — «Они не пройдут!» — не оставляла ее ни на минуту. Знала это наверное, впитывая в себя кучу лиц — женских, мужских, юных…
Удивлялась, откуда взялись все эти люди, эти дети.
Как они прорастали, выбивались из-под резины, вырастали из безликой биомассы, ватного сознания, которыми были окружены, завалены все эти годы?
Но — они были!
И их было много.
И не только тех, кто находился с ними бок о бок днем и ночью, в огне и сомнительном затишье.
Были и другие — невидимые бойцы видимого фронта.
Кто вспомнит их?
…Молодые работники телефонных компаний, стихийно объединившись и оставив начальство, разыскивали пропавших без вести по последним звонкам с мобильных телефонов.
…Уважаемые дамы из уважаемых фирм, ломая каблуки, неслись на передовую, чтобы борщ в кастрюлях не застыл, а потом, подправляя макияж и вытирая слезы, бежали на работу, чтобы на обратном пути занести на Майдан ужин.
…Люди в инвалидных колясках уговаривали таксистов подвезти их туда, где они могли бы выковырять из земли хотя бы один булыжник, чтобы присоединиться к общему делу.
…Компьютерщики «банили» ложь, которая выплескивалась на страницы социальных сетей.
…Книгоманы сносили книги в народную библиотеку, художники разрисовывали каски.
…Водители не брали денег, услышав просьбу: «Подбросьте до Майдана»…
…Дети по телефонам говорили мамам: «Не волнуйся, я на последнем сеансе в кино!» — И стояли ТАМ.
…Кассирши супермаркетов и аптек добавляли к набору лекарств и еды что-то «от себя», поняв, что покупка делается «для Майдана».
…Рыночные торговцы подкладывали к «подозрительным» наборам одинаковых носков еще одну бесплатную парочку: «Передайте ребятам и от меня».
…Очереди в больницу — на сдачу крови.
Здесь были все, для кого обугленный, раненый, залитый кровью Киев стал красивее и роднее любое самого стерильного города Европы и кому — «с шампунем» — придется отмывать каждый его метр…