Потом, когда все кончится.
Когда?
Этот вопрос беспокоил всех.
Дни шли долго.
Дни вообще стали безразмерными.
Дни стали для нее, как качели. Эмоциональные качели.
Несмотря на то, уверенное и упрямое — «Они не пройдут!», — ее, как и многих других, терзал страх.
Он выползал неожиданно с отвратительным вопросом: «Неужели зря?»
Ведь сила против них стояла огромная.
Не сила — система. Железный механизм, который она увидела в блокбастере «Аватар». А летучие кони, цветные драконы, удивительные звери и сама природа — были из области фантазий.
Но момент отчаяния проходил, и эмоциональные качели стремительно летели в сторону — «Нет, не пройдут!» А вся «киношная» мифология оживала, становилась реальной.
Ведь какие-то неведомые силы заставляли ветер дуть в сторону черного войска — именно туда, куда должен идти дым от горящих шин. А среди облаков неожиданно проблескивало сонце, и, когда требовалось, зима становилась мягкой, нехолодной. А в самые тяжелые дни — наоборот: природа прочно цементировала набитые снегом мешки, которыми укрепляли баррикады.
В медицинском пункте, оборудованном в библиотеке метрах в трехстах от «беркутовской» цепи, она научилась довольно простым и полезным вещам — извлекать из конечностей резиновые, а затем и настоящие пули, извлекать из-под пуль и самих повстанцев. Принимала и сортировала лекарства, которые тоннами сносили горожане.
Два или три раза Семенович отправлял ее ночевать домой.
И именно тогда ей становилось страшно.
Страшно было ехать в метро среди накрашенных женщин, щебечущих по мобильным телефонам, мужчин с портфелями или молодых людей в наушниках, в которых, вероятно, звучала музыка. Удивляли очереди в магазинах: люди запасались продуктами!
Но несмотря на это удивление «мирным» течением жизни, она знала, что под каждой улыбкой и за каждым разговором по мобильнику, в каждом наушнике пульсирует нерв Майдана и, вернувшись домой, все эти люди прикипают глазами к экранам телевизоров или мониторов. И что на воскресном Народном Вече их снова будет миллион! Но они, по разным причинам, не могут все время, как она, Марина, находиться в центре того организма, в который превратился маленький пятачок в центре столицы.
Собственно, она тоже ехала среди них молчаливая и спокойная, а в кармане лежал ключ от квартиры, где можно было сварить кофе или пельмени.
И залезть в теплую ванну…
Но временное пребывание дома сжимало ее сердце невыразимым ужасом — от услышанных по телевизору новостей, от мыслей о тех, кто остался в палатках.
Страх исчезал только там, на Майдане.
Поэтому она ночевала дома лишь дважды.
И даже к завтраку бежала в мэрию, пила чай из пластикового стаканчика, заедала кусками свадебного каравая.
Почему- то люди несли свадебные караваи с традиционными «шишечками» и голубями. Затем ей объяснили, что их выпекали на поминки погибших ребят, так и не успевших жениться…
Спешно завтракая вместе со всеми, она оттаивала от ледяного страха, слушала анекдоты, смеялась. И кто-то обязательно прерывал смех. И все замолкали, вспоминая тех, кто уже никогда не засмеется.
А потом все разбегались, наверное не зная, соберутся ли здесь той же компанией завтра или — хотя бы в обед…
А собравшись, тревожно оглядывали присутствующих: а где тот… Тот, бородатый… Ну тот, что «о кошке рассказывал»… И боялись услышать ответ.
Иногда кто-то выкрикивал неутешительное: «Все напрасно!»
И тогда наступала тишина.
А тот, кто сгоряча воскликнул это, испугавшись тишины, цедил сквозь стиснутые челюсти: «Да нет… Мы еще повоюем!» — и его начинали хлопать по плечу, мол, вот так уже лучше.
Марина все больше молчала.
Даже странно: почему бы не позвонить Лине, не успокоить ее, мол, «Я здесь — а где ты? Давай встретимся у архангела Михаила — будем вместе…». Или договориться с кем-то другим — из клиники.
Просто посидеть, поговорить, завести «на экскурсию» в медицинский пункт, показать, какой стала ловкой, пожаловаться на боль в груди и ногах, пожаловаться, что соскучилась по сыну, так соскучилась…
Обсудить нелюдей из Мариинского парка, поохать над их зверствами — теми, что видела собственными глазами, и теми, которые показывали по телевизору, пообсуждать действия и выступления политиков, высказать свои прогнозы на будущее…
Но таких разговоров вокруг ходило слишком много.
И Марине казалось: только она вступит в них, как порочный круг гнева в ней разорвется, распылится на кучу слов, а возможно — слез. И она станет слабой, обессиленной.