Посмотрела на женщину. Подумалось о «мирном» — издалека та выглядела гораздо моложе…
— Простите, я совсем испортила вашу обувь… — сказала художница.
Хорошо, что она сказала именно это.
Не о смерти.
Не о вчерашнем дне и сегодняшнем утре, не о том, что будет завтра.
Марина внимательно посмотрела на нее. Вспомнила.
На девушке (а точнее, молодой — и одновременно постаревшей за эти дни — женщине) была та же одежда, что и полгода назад: клетчатая шерстяная куртка и вязаная шапка с длинными засаленными завязками, черные от грязи джинсы.
Прозрачный — «рентгеновский» — взгляд, от которого светлее в голове.
И от которого хотелось улыбнуться даже здесь, даже сейчас…
— Как вас зовут? — спросила Марина, рассматривая рисунок.
— Лика.
— Анжелика? — почему-то уточнила Марина.
— Нет, просто — Лика…
— Я — Марина. И я тоже испортила вашу обувь, Лика… — сказала Марина.
Улыбнулась.
Поднялась.
Побежала вверх.
Туда, откуда целились снайперы…
— Не говорите им код!!!
Крик в никуда.
Возможно, он касался жителей первого этажа…
Двери подъезда громко клацнули, и наступила тишина.
Слышно было только тяжелое дыхание из десятка грудей.
В окно на втором этаже светило яркое, не зимнее солнце.
— Наверх!
Десяток ребят помчались наверх.
Сквозь топот сапог, краем уха, она слышала, как проворачиваются ключи в скважинах замков на дверях. Постучала наугад в одну: «Откройте…»
Поняла — не пустят…
Посмотрела вниз. Витки лестницы просматривались довольно хорошо. Увидела, как там, внизу, открывается дверь, в нее влетают вооруженные военные с дубинками наготове.
Все было, как в кино.
А может, и было кино — «Люди в черном», например?
Моргнуть, встать — и выйти из зала.
Но выйти — не удастся.
Топот сапог приближался.
Люди в черном бежали по лестнице. Ребята в грязных камуфляжах поднимались выше. Еще пара этажей — и они собьются в одну невооруженную, загнанную в тупик стаю, станут кругом, как на Майдане.
И — что?…
Рядом с ней бежал старший мужчина, одетый более или менее «по-мирному». Подхватила его под руку.
Он сразу же понял. Отдышался, замедляя дыхание, поправил куртку, вытер лицо, взял ее под руку.
— Мы их задержим, — сказала она ребятам. — Там, наверху — люк. Бегите по крышам…
И прошептала мужчине:
— Мы идем из гостей… Вас как зовут?
— Игорь, — ответил тот.
Его рука, согнутая в локте, дрожала.
Она крепче сжала ее, и они медленно начали спускаться навстречу топоту сапог…
Когда они были совсем близко, громко сказала:
— Это же надо так влипнуть! Что происходит, дорогой…
Топот приближался.
Они бежали, поднимая вверх дубинки — уже готовые для ударов.
Их было десять или больше, но ей показалось — сотня…
На пятом образовалась «пробка», на которую она и надеялась, которая могла дать фору парням наверху.
«Сейчас убьют…» — мелькнула мысль, когда самый ловкий был в шаге от нее.
Встретились взглядами.
И вдруг она увидела в его глазах… радость.
Взгляд красноречиво говорил: «Слава Богу — женщина! Итак, можно не бить…»
Она могла поклясться, что это была именно такая мысль! «Можно не бить…», а это значит — еще мгновение побыть людьми…
Лика крепче вцепилась в руку своего партнера. В них врезалась толпа военных, и они будто распорошили ее, умерили напор. Минуя эту черную тучу, она услышала, что они начали подниматься медленнее. Даст Бог, ребята успеют выскочить в люк.
Хоть бы он был открыт.
Хоть бы он был…
…Люк был закрыт!
Через несколько минут, которые ярко врезались в память, они все уже стояли внизу, под стенами здания, — и те, кого пыталась так бесхитростно защитить, уже избитые, окровавленные, и она, с тем, кто назвался Игорем. И еще целая куча людей.
Солнце светило невероятно.
В его белом свете, как в море, лежали под стенами раненые и убитые — разные. Она не могла оторвать взгляд от пары людей старшего возраста, которую беркутовцы спешно накрывали тряпьем…
Все кончилось, затихло. По улице клубился белый и черный дым.
Тех, кто мог стоять, — выстраивали вдоль стены.
Вокруг ходили военные.
Один, по виду — начальство, подошел к ней, стянул с ее головы шерстяную шапку, бросил на землю.