И обжегся взглядом.
В нем не было ни ненависти, ни страха.
Наоборот, обжегся… сочувствием.
Она ему — сочувствовала!
Сочувствовала ТАКОЙ работе…
Хотелось освободиться от этого взгляда.
— Вы, наверное, хотите домой? — неожиданно сказал он.
— Наверное, да… — сказала она.
— Можете идти.
Она не удивилась, не обрадовалась. Покачала головой.
— Не могу.
— Почему? — спросил он.
— Я не одна, — сказала она и дернула за руку того, кто стоял рядом. — Мы вместе.
Он хмыкнул. И тихо сказал:
— Можете идти вместе…
Она услышала, как ее протянутую ладонь сжала другая. Это был тот самый человек.
Несколько метров они шли, не глядя друг на друга. Шли, будто ждали выстрелов в спину.
Парочка…
Вышли на угол Лютеранской и Шелковичной.
Остановились.
— Спасибо, — сказал мужчина.
— Спускайтесь до Бессарабки, — сказала она. — К метро «Льва Толстого». «Крещатик» — закрыт…
— А вы?
Она махнула рукой в ту сторону, откуда они только что вернулись.
— Там ребята…
Он ничего не спросил.
Обнял и несколько минут тяжело дышал в плечо.
Потом пошел вниз.
…Богоматерь смотрела на нее одним — правым — глазом.
Он уже был таким, каким нарисовал его неизвестный художник эпохи Возрождения: светло-голубым, как рыбка на глубине. Левый еще требовал как минимум двухдневной работы. Икона была так себе, из детской спальни. Выражение лица — достаточно нейтральное, умиротворенное. Вокруг реставрационного станка Энжи налепила с десяток фотографий, сделанных в разные годы с начала двадцатого века, на которых эта Богоматерь была в разных ракурсах.
Можно было бы обойтись и без этого (по крайней мере, Робби достаточно поиздевался над ее добросовестностью), но ей важно было видеть, как эта невзрачная икона в течение многих десятилетий оживляла интерьер.
Энжи надвинула на глаза увеличительные очки, поправила лампу и погрузилась в работу.
В мастерской было довольно холодно.
Сквозь щель в окне виднелись белые тропы геометрического парка. Он напоминал нарезанный равными кусками торт.
Энжи сделала десять прикосновений кистью к левому глазу Богоматери, отсчитывая мгновения между двумя ударами сердца. Робби смеялся бы.
Энжи посмотрела в окно и натянула на голову клетчатую вязаную шапку. Сейчас, в восемь часов, здесь еще холодно, но до прихода коллег — мистера Харпера и Робби — воздух медленно прогреется.
Она всегда приезжала в мастерскую на час раньше.
Ей нравилось быть здесь в одиночестве. Неспешно сварить кофе, выпить ее, вглядываясь в безграничное пространство парка.
То, что с ней произошло, воспринимала, как «сон во сне».
Реальностью стали только воспоминания о детстве в коммуналке, юности, учебе в «художке»… Но говорить об этом было не с кем и ни к чему.
Дальше — щелкали ножницы, перерезая эту нить, и начинался сон: нежный, тактичный, влюбленный до безумия Джош.
Дом на берегу океана.
Калейдоскоп путешествий.
Фестиваль… Прекрасная женщина в черном платье на красном ковре…
Этот сон перетекал в другой: разгоревшееся лицо Збышека Залески, преступление, которое она неосознанно совершила…
Этот «сон во сне» перетекал в нынешнюю Шотландию, Тейн, замок Донробин, реставрационную мастерскую.
Мистер Шепард, миссис Оливия Берд, мистер Харпер, Робби — ее окружение, которое может так же развеяться, стоит только ущипнуть себя за руку.
Но что или кто придет взамен?
Робби, который не сводит с нее глаз.
Собственная мастерская в Абердине, о которой он прожужжал ей все уши, считая эту перспективу великим жизненным достижением.
Ох, знал бы, где и в каком статусе висят ее гобелены!..
Только Джош, Джошуа Маклейн, был в этом водовороте тем камнем, который попадает в босоножек, — тяжелое воспоминание, несправедливый поступок. Не исправить…
И она работала над тем, чему могла помочь: над облупившейся или потускневшей краской трехсотлетних картин. Оживлять слепые лица прекрасных мадонн, их улыбки, непроизнесенные слова, неизвестные судьбы, кроющиеся в морщинах или складочках бровей.
Она пыталась приезжать сюда и в выходные.
Ослепленные или обескрыленные существа ждали ее, просили совершенства, чтобы продлить свою жизнь еще лет на сто…
Зимой здесь было гораздо меньше посетителей.
Бывало, что мистер Макчисхолм ходил по пятам одного-двух туристов, которые попадали сюда проездом.