А потом, спускаясь в мастерскую, жаловался на боль в пояснице.
А утром снова открывал ворота длинным железным ключом и застывал за столиком с рекламными проспектами, как паук в паутине.
Миссис Оливию за эти полтора-два месяца она видела лишь трижды.
Она тоже была в ее сне, как некое мифическое «начальство», от которого зависело отопление в мастерской или прибавка к зарплате. Но и то, и другое Энжи интересовало не больше, чем ухаживания Робби.
Если честно, она вообще могла ничего не делать — просто стоять у окна, любуясь садом, и пить кофе, согревая ладони кружечкой.
Глаз Богоматери смотрел на нее требовательно, мол, дай мне прозрение, и я скажу тебе что-то важное.
Заскрипели двери — в них ввалился Робби.
— Сегодня по ВВС сказали, что в твоей стране — настоящая война! — с порога возбужденно сказал он, вешая куртку на гвоздь.
— Какая война? С кем?
— Ну, ты что, телевизор не смотришь или у тебя Интернета нет?!
Телевизор… Интернет…
Да, в ее сне нет ни того, ни другого.
— А че? — сказала она.
Робби глубокомысленно хмыкнул, посмотрел на нее удивленно.
— В принципе, меня это не касается. Просто я думал, что ты… все же… не совсем… того… Ну, не интересуешься. Собственно, извини.
Он растер руки, подул на них, пошел наливать кофе.
Она смотрела на него сосредоточенно.
Не знала, как сформулировать вопрос.
Да, Робби знал, что она — из Украины. Но о самой Украине у него не было никаких сведений, кроме того, что ОНА — оттуда. Даже о Чернобыле не слышал. А здесь — вот так: сам принес какую-то нелепую новость!
— Объясни, пожалуйста, — сказала она.
Он отхлебнул кофе и напрягся, вспоминая, что услышал «по телевизору»:
— Сказали, что вы, то есть твои соотечественники, собрались на какой-то площади, держат оборону вот уже полтора месяца с целью свержения режима. Есть жертвы…
— Жертвы? — не поверила она. — У нас?? В Киеве??
И внутренне вздрогнула от непринужденного «у нас», вспоминая, сколько раз ее ловила на этом Мелани Страйзен.
— Так сказали. Люди вышли на мирный протест: ваш президент не подписал в Вильнюсе соглашение о вступлении в Евросоюз. Теперь стоят день и ночь в центре города. Там — целый городок… Жгут шины… Сказали, что Великобритания поддерживает народ Украины. Ну, если это так, то и я — поддерживаю!
Он улыбнулся и щелкнул своей кружечкой о ее.
Но она не приняла шутку.
Мрачно начала собираться.
— Ты куда? — удивился Робби.
— К телевизору…
Хлопнула дверью.
Ехала в Тейн, накручивая кнопку магнитолы, но ничего не нашла.
Она никогда не возвращалась из Донробина так рано и удивилась тому, как хорошо на ее заснеженном дворе, какая тишина, как живописно розовеет брусчатка под шерстяным ровным слоем снега. Как тело под белым кашемировым свитером…
Дом улыбался ей чистыми окнами (спасибо миссис Адели!), тени деревьев образовывали на снегу золотые узоры.
Она вбежала внутрь, на ходу сбрасывая куртку, перчатки и сапоги.
Щелкнула пультом телевизора — там под волынку пел какой-то местный фольклорный ансамбль. Переключала каналы. Ничего. Пожалела, что не установила антенну, которую предлагал Шон.
Бросилась к шкафу.
Там стоял чемодан, который сунула туда два месяца назад, — до сих пор в него не заглядывала, ведь там были только летние вещи. И те — футболка и джинсы.
В футболку, словно доисторическая реликвия, был завернут ноутбук.
Позвонила Шону, спросила, как подключиться к сети.
Подключилась.
Набрала в гугле — «Киев».
Выбрала первую попавшуюся ссылку…
…И сразу, как это бывает только в кино (или все же в ее длинном «сне во сне»), увидела лицо отца. Ухватилась за экран, едва не сбив изображение.
В ушах запищало. Как ни делала звук громче — он пропадал.
…Она давно не видела его. И плохо помнила из-за постоянной занятости и потому, что после замужества, которое ему не нравилось, они общались нечасто.
Но это был он!
Он стоял на трибуне в окружении синих флагов, из его рта шел пар.
Кадры прыгали, переходя с трибуны на толпу перед сценой. Толпа стояла за железными бордюрами, по периметру которых выстроились милиционеры.
Все, кто стоял на трибуне, выступали по очереди. Именно в этот момент перед микрофоном шевелил губами, пуская пар, благочинного вида старик в очках.
За его спиной, в ожидании своей очереди, улыбалась широкой улыбкой злого вида блондинка в каракулевой шубе. За ней — респектабельными рядами — выстраивались другие.