Говорили о «предательстве интересов граждан Восточной Украины». Жаловались, что некие «они» не слышат неких «вас». Перечисляли заслуги власти и президента, ругали Европу, пугая окостеневшую толпу «гей-парадами» и однополыми браками, восхваляли российского президента…
Не поняла: что-то Робби напутал, какие шины, которая «оборона», какой Майдан?
Перешла по второй ссылке, потом по третьей, десятой… сотой.
Сюжетов оказалось множество!
Каждый вбивал клин в мозг. Смотрела, сжав виски руками.
Что принять на веру?
Кто мог бы это подсказать? Шон? Адель? Робби? Мистер Макчисхолм? Джош? Дикторы ВВС? Кто? Те, кого видела на сцене Европейской площади под ливнем синих флагов, или те, кого увидела во вспышках огней на Майдане?
В какой момент наступает это время Х, когда ты должен сделать выбор: кому верить, за кем идти, с кем стать бок о бок?
А если этот выбор сделаешь, пользуясь только чьим-то авторитетом, обещанием, подвижной картинкой телевидения, симпатией к трогательным дужкам очков, к сноровке составлять слова — будет ли он, этот выбор, именно твоим?
Куда, в какую сторону, по каким наслоениям стоит начать разматывать ту ниточку, о которой говорила Мелани? От какой точки отсчета?…
И она вспомнила: ей семь лет.
Она сидит на полу и старательно выводит «плакат»: «Люди, вы свободны!». В дверях стоит отец, за ним — мужчины, вышли из-за стола, чтобы посетить «детскую». Она быстро дорисовывает бабочки и прикрывает «плакат» ладонями — от их смеха, от их взглядов, от того, как они одобрительно похлопывают отца по плечу: «О! Агитатор растет!» — и предлагают использовать этот детский рисунок «в печати». И его отчаяние, которое видит только она. Видит не глазами — а чем-то другим, что важнее глаз.
Чувствует: ему неловко.
Он сделал что-то такое, отчего — смущается. Отчего они ссорятся с мамой. Очень тихо. Но она это тоже слышит. Не ушами. Кожей.
И поэтому защищает ладошками свой плакат от чужих глаз и смеха.
Когда выросла — а выросла, как о ней говорили, «суперинтровертом», — начала думать, что все, что происходит вокруг, — такая же ложь, как и смех.
Что люди не должны ходить строем, сидеть на собраниях и единогласно подбрасывать руки, совместно осуждая или одобряя что угодно.
Что «кухонные» разговоры не должны отличаться от того, о чем говорят на том собрании.
От этого еще больше замкнулась в себе, не находя выхода мыслям: мать была слишком занята работой, отец — нахмурился и запретил говорить о том, что ее «не касается».
Поэтому единственно настоящим, для чего, как ей казалось, стоит жить, стала любовь.
Любовь могла существовать только в ее маленьком замкнутом мире. Но и этот мир был нарушен. И ей все стало безразлично — где, как и с кем жить, что есть, как зарабатывать на хлеб насущный, кого иметь в своем окружении и, наконец, где и как закончить свою земную эпопею.
Двое суток безвылазного сидения перед экраном монитора неожиданно вернули ей истину: существует другая любовь, которая способна перекрыть и выломать ее из ее маленького мира.
Это — любовь к стране, в которой родилась, а все остальные — маленькими волнами вливаются в ее огромный «девятый вал».
Если бы она осознала это раньше, мог бы так долго тянуться для нее «сон во сне»?! С его параллельными приятными, уютными реалиями, в которых пахнет кофе, океаном, цветами, краской, чистыми шелковыми простынями, виски «Гленморанж» и тысячелетней пылью Донробина.
Все это оказалось прекрасным временным заменителем всего настоящего, что было в ней с тех пор, когда она поставила восклицательный знак под фразой: «Люди, вы свободны!»…
…На ватных ногах она ходила из конца в конец своего роскошного — и тем не менее временного и чужого! — жилища и шерстяной белый ковер горел под ее босыми ступнями. Ведь там, в ее родном городе, в ее стране горел совсем другой костер, чем в ее камине.
И ее бывшие однокурсники, которые называли ее Лисой, держали оборону под градом пуль, действием подтверждая ее детские слова.
Получалось так, что талант, за которым она пряталась годами, только наслоил на ней защитный панцирь.
Но теперь он оказался ненужным.
Ливень любви содрал его вместе с кожей…
— Вы действительно хотите лететь в Киев, миссис Маклейн?
Девушка из филиала посольства вопросительно посмотрела на Энжи, словно та заказывала билет на Луну.