Что побудило ЕГО решить: стоит ли?
Вероятно, думать об этом до конца дней…
…Оставив Дезмонда в номере, я спустился на площадь.
Шел, проталкиваясь через толпы людей, направлявшихся вверх — подбирать убитых и раненых, искать своих родных среди живых и мертвых.
Какая- то женщина обняла меня. Погладила по щеке. На ее ладони осталась кровь…
Теперь, после такого желаемого финала, я не знал, что делать. Ноги подгибались.
Люди прибывали. Стояли на коленях над мертвыми. Помогали живым.
Обыденность их подвига снова поразила меня.
Все звуки воспринимал, как через ватную повязку, которую мне надевали в детстве, когда у меня было воспаление уха.
Хотелось лечь — где угодно, лишь бы лечь…
Ободранная земля площади притягивала меня.
Я присел у подножия святого Михаила и… увидел Лику.
…как странно…
Он приехал из чужой страны — охладелый, в зените мифической славы и немифического одиночества, в неопределенном, но уже очерченном чувстве к другой, с неприятным и, возможно, давно уже не нужным бременем давней и несуществующей вины, со жгучим вопросом — что должен сказать в первый момент встречи, на которую надеялся и которой подсознательно не хотел, с осознанием того, что эта встреча невозможна, а поиски — напрасны.
Бесполезны, как попытки вернуться в юность.
И тех слов, которые должен был произнести в первый момент, — тоже нет. Они испарились из него много лет назад, когда еще была надежда что-то объяснить, доказать, выкричать на одном дыхании — и получить в ответ нужный результат.
События, развернувшиеся сейчас, достаточно четко дали понять: хватит. И поисков, и… скрученной шеи, которая поворачивает голову в прошлое. Оторванная пуговица с выцветшим изображением ангела, «который обожает», никогда не будет пришита на место! Ведь того места не существует. Давно не существует.
И, собственно, что он должен был сказать той новой женщине, «американке», которая, вероятно, говорила бы с уже наработанным акцентом? Что?
И вот: как странно!
Он брел по растерзанной площади, увязая ватными ногами в землю, в полном отупении от бессонных ночей, с дрожью в каждой клетке тела и непреодолимым желанием — прилечь прямо здесь, на голую землю, рядом с теми, чьи тела лежали, накрытые одеялами и флагами.
И когда это желание стало невыносимым, действительно опустился на кучу битого кирпича. Закоченевшими пальцами выбил из пачки последнюю влажную сигарету и…
Прямо напротив себя увидел ее, Лику.
Криво улыбнулся и подумал, что умирает.
Маленькая женщина-смерть сидела напротив — в шерстяной шапке, из-под которой выбивались спутанные грязные пряди рыжеватых волос, с лицом, серым от копоти, в куртке, которая давно потеряла цвет, в джинсах с черными пятнами сажи, в рваных сапогах, в перчатках с «обрезанными пальцами».
Люди сновали между ними.
И каждый раз, разминая в пальцах сигарету, он думал, что видение исчезнет.
Но оно не исчезало.
Женщина сидела и смотрела на него, или — сквозь него — тем же взглядом, который был в то время на лицах многих.
Он отбросил сигарету, которую за эти минуты выпотрошил до конца, и понял, что это действительно она — «Царевна-лягушка»…
Но теперь она напоминала общипанного котенка, уцелевшего на пепелище.
Он не удивился.
Не вздрогнул.
Не изменил выражения лица.
Лишь констатировал: это не смерть, и не призрак, и не последствие контузии.
Это была она, Лика.
И она смотрела на него так же — спокойно и прямо.
Ведь все пережитое здесь делало невозможное возможным на много лет вперед.
Он встал, обошел толпу и сел рядом с ней.
Обхватил за плечи — так, как обнял бы любого из собратьев.
Почувствовал запах гари от ее одежды.
— Пошли… — сказал он. — Все кончилось…
— Там… — Она кивнула куда-то в сторону, где суетились люди. — Саша… Михаил… И… то…
Ее губы дрожали.
— Мы всех найдем, — кивнул он. — Не надо. Мы всех найдем. Обещаю.
Ее надо было вывести отсюда.
Он поднял с земли ее рюкзак.
— Это — твой? Пошли домой. Метро работает…
И повторил:
— Все кончилось…
Он взял ее за руку и почувствовал, что ее пальцы твердые, как деревяшки, — такие же как у него после работы, которую они выполняли вместе — здесь, на Майдане.
Они спустились в метро и ехали, стоя в углу, чтобы не привлекать внимание тех, кто имел приличный вид и спешил на работу.