Он вышел в кухню.
Зашипел маслом, щелкнул вилкой яйцо.
Оглянулся: Лика стояла у дверей, наблюдая, как прозрачный белок становится белым.
Она была в домашнем костюме и полотенце на голове. Лицо порозовело. Такой он узнал бы ее наверное, хотя что-то «девчачье» ушло навсегда.
Что ж, это логично…
— Сейчас поешь — и спать, — сказал он.
Она присела на край стула.
Он вернулся к плите.
— Там у тебя в альбоме, на последней странице — портрет женщины… — сказал, не оборачиваясь.
— Она погибла вчера… — сказала Лика.
У нее был хриплый, простуженный голос.
Это были первые слова, которые услышал от нее…
…Наверное, талант к вождению карандашом по бумаге достался мне в наследство от деда, которого я не знал и который погиб в далеком 43-м, переплывая Днепр.
От него в семье осталось штук десять обильно исписанных тетрадей — его дневники, которые он писал с начала войны.
Когда- то мать старательно перепечатала эти тетради на старой печатной машинке. А я все не мог найти времени, чтобы перенести это все на современные носители.
Но время от времени — раз в пять лет — я просматривал записи, упрекая себя, что эти бесценные свидетельства до сих пор лежат в ящике.
Новое «пятилетие» перечитывания дедовских дневников как раз пришлось на это время.
Точнее, времени на перечитывание не было, просто ритуально полистал желтые, уже изрядно потертые страницы, пытаясь выловить оттуда какие-то «полезные военные хитрости».
Но что сквозь слои времени мог посоветовать мне дед, которому на момент написания этих строк было не больше двадцати пяти? И мог ли он представить, что у него будет внук? А главное, что он, внук, когда-то наденет такую же каску, которая пробивается навылет.
И то, что на пятнадцать человек нам выдадут десять автоматов? А дед в сорок первом писал об «одной винтовке на пятерых»!
Привет тебе, мой незнакомый дед, — из далекого двадцать первого века!
По крайней мере, пока Дез не наладил поставки кевларовых касок, старые каски не спасали ребят. Сначала и пищу искали почти так же, как и твоя рота, — выкапывали картошку из земли — там, где, к счастью, находили неубранные посевы.
Одежду?
Ты писал: «мы одеты во что придется — как шаромыжники». Помню, как мне, пионеру, было обидно читать такие «негероические подробности». Теперь, глядя на свои раздолбанные кроссовки и любительский камуфляж из «военторга», я улыбался — «ничего, дед, прорвемся!».
Вы же прорвались.
И за нами не заржавеет.
Единственное, чего не учел мой славный младший сержант, а впоследствии — майор Александр Федорович Северин и от чего у него бы, наверное, пошла кругом его стриженая двадцатипятилетняя голова, — это то, что воевать придется «с братьями».
Точнее, с внуками и правнуками тех братьев, с которыми он когда-то стоял бок о бок. И что мы, правнуки, с которым все это время они имели общий бизнес или родственные связи, все как один превратимся для них в… «фашистов-хунту-бандеровцев-правосекив». Во все то, о чем им днем и ночью вдалбливали с экранов телевизоров.
Кремлевские правители послали войска на мою землю, которая всегда искренне встречала их хлебом-солью, кормила варениками со сметаной и предоставляла, по милости прошлой власти, все возможные и невозможные услуги.
Пока эта искренность не достигла тех размеров, последствия которых мы почувствовали на своей, достаточно пострадавшей во время Майдана, шкуре.
Но у нас не было времени зализывать эти раны…
…Оставили ребят в «зеленке» — другого выхода не было!
Забрали только раненых и тех, кто гроздьями повис на нашей распрекрасной «жестянке», отремонтированной и подаренной нам волонтерами с Волыни.
До нашего блокпоста оставалось километров пятьдесят.
Степаныч приказал трогаться. Я колебался.
— Давай, Феллини, гони! На все про все полчаса, иначе падут все! — рявкнул он.
Нас поливали «грады» и миномет по наводке.
Первый залп — четыре миномета, через мгновение — второй, чуть ближе к нашей позиции, а третий — шел строго на нас.
Самым страшным было то, что там, в «зеленке» остались наши. И если за ними по следу пойдут «сепары», равными ли будут силы, если придется принять бой.
Через полчаса мы зашли за каменные глыбы блокпоста и были среди своих. Санитары сняли раненых.
Танк крутнулся, вздымая красную пыль.