Однажды в село въехал фургон. По распоряжению свыше Иеланума забирали для исследований в столицу. У амбулатории собрался народ, Иеланум бился в руках четырех санитаров, старый фельдшер плакал и потрясал амбарной книгой… Когда Иеланум обессилел и затих, его бросили на пол машины, устланный соломой.
Фургон уехал. Из него доносился печальный вой: «И-и-е-е-а-а-у-у-м-м-м…» Село опустело. Больше об Иелануме никто ничего не слышал.
Правда, три года спустя в программе «Взгляд» показали сюжет о странном человеке, живущем в доме престарелых где-то в Башкирии. Тамошний главврач рассказал, что его выкормила и воспитала медведица и, несмотря на то что он давно уже живет среди людей, так и не научился ни разговаривать, ни понимать окружающий мир. Потеряв научный интерес к эксперименту, его поселили здесь, среди стариков. Говоря, врач гладил пациента по лохматой голове, а тот смотрел в телекамеру печальным немигающим взглядом.
Кто- то из сельчан смотрел этот сюжет и после, собрав у сельпо толпу зевак, бился об заклад, что это был Иеланум…
Все, чем я жила раньше, разлетелось в моем мозгу на мелкие осколки, которые невозможно было собрать и увязать в единое целое. Может быть, так случилось и с Иеланумом?
Имя его — имя ветра в поле, имя воя, в котором больше смысла, чем в человеческой речи.
Иеланум не любит слов и никогда не найдет собеседника. Слова — пиявки, которые впиваются в рот и наполняют его горечью.
Иеланума вытолкнули в мир, и мир не принял его.
Иеланум смотрит на жизнь из глубокого колодца, и видит только круглое пятно яркого света, и ничего не понимает в суете теней вокруг себя.
Иеланум восстанавливает свой мир — в себе.
Иеланум не заставляет любить себя.
Иеланума никто не любит — он вызывает лишь страх и отвращение.
Одиночество Иеланума не согрето ни одной случайной птичкой, несущей в своем клюве ветвь на вершину его одиночества.
Одиночество Иеланума бесконечно.
Иеланум бредет из темноты во тьму — свет пугает его.
Иеланум есть свет света и темнота темноты: ни там, ни тут его не поймать.
Никто не обращается к нему, никто не зовет его — и только поэтому мир не переворачивается.
Иеланум — тот, кто обезумел по собственному желанию…
…Ночью я долго не могла заснуть. Думала об одичавшем человеке, некогда жившем в этих краях. Но думала именно так — короткими фразами, словно выхваченными из какого-то загадочного трактата. Кто и когда предал его? Кто оставил в лесу? И зачем ему этот мир, этот дом престарелых в какой-то Башкирии? Странная, странная жизнь…
Утром, когда небо начало сереть, а на его поверхности бледные звезды поочередно лопались, как пузыри на воде, почувствовала, что болит голова. Не сама голова, а скорее — кожа и даже волосы. Попробовала залезть в них пятерней и наткнулась на сбитую паклю, продраться сквозь которую было невозможно. Что это было? Я посмотрела на себя в стекло веранды и отпрянула на подушку: сквозь очертания деревьев на меня глянуло чудовище. Голова — как у Медузы Горгоны. Тугие стержни скрученных волос торчали в разные стороны.
Кожа головы болела все сильнее, все нестерпимее. Раньше я этого совершенно не чувствовала. Я замычала и начала дергать себя за эти жуткие волосяные тромбы, мне хотелось поскорее избавиться от них. Наконец я заметила на рассохшемся комоде ножницы. Глядя на свое отражение, срезала все до одной. Ножницы были старыми и ржавыми. Когда работа была закончена, встало солнце, и под его лучами отражение в окне растаяло. А мне стало легче. Настолько, что я попыталась навести порядок в одежде и вообще впервые стянула с себя свитер и грязные джинсы. Как я могла так долго быть в них?
Теперь я почувствовала, что кожа болит не только на голове, но и на всем теле. Впечатление было такое, будто ее нет вовсе, — попадание малейшей песчинки вызывало жуткую резь. Скрючившись от холода, я сидела на топчане и прислушивалась к себе. Постепенно боль стихла. Но я теперь точно знаю, что ощущает человек, с которого содрали кожу, — не метафорически, а по-настоящему.
Когда старушка проснулась и, как обычно, принесла на веранду кружку молока, я сидела совершенно голая, с растрепанной головой, напоминающей одуванчик. Она с опаской уставилась на меня.