Я заберу ее через несколько недель. Я знаю, что она сядет в кресло на нашем балконе, я заверну ее ноги пледом, и она будет смотреть на океан… А я буду смотреть на ее трогательную тонкую шейку и чувствовать, что душа моя спокойна: я нашел то, чего мне не хватало в этом безумном мире.
И последнее. То, что написать труднее. Но я должен это произнести, а вы должны это знать: она не любит меня…
Прощайте!
Пуговица. Десять лет спустя
Часть 1
…Я говорил по телефону, прикрывая трубку рукой от звуков музыки, доносившихся из дверей отеля, и наблюдал, как она извлекает из сумки сигареты, щелкает зажигалкой.
— Как там Берлингтон? — спросила Марина.
Я не очень люблю отвечать на прямые вопросы, и она это прекрасно знает, но здесь не удержалась.
А как ответить на это «как там Берлингтон?».
Берлингтон как Берлингтон. Весь пропах сиренью.
Тихий городок в штате Вермонт в сорока минутах полета от Нью-Йорка. Настолько тихий, что поесть негде. Кафе так замаскированы, что не определишь, жилое это помещение или ресторанчик. Все утопает в зелени.
Пришлось ужинать в отеле, попросив вынести стол во внутренний дворик.
Жителей в отеле было немного, и мы сидели в прекрасном, заплетенном виноградом и засаженном сиренью саду одни.
Пока я говорил (пришлось дать некоторую справку о городе, мол, живет здесь чуть больше тридцати восьми тысяч человек в пятнадцати тысячах усадеб, а по данным на начало нового столетия средний возраст жителей этого уютного уголка составляет двадцать девять лет), она заказала по стакану виски (без льда) и быстро (слишком быстро, черт побери!) сделала глоток.
Я сказал в трубку, что разговор о возвращении вести еще рано, ведь фестиваль продолжается, вчера мы показали свою ленту и послезавтра ждем результат. Спросил, как там Даниил, пожелал доброго утра и, выслушав «доброй ночи», отключился.
— Ты опять куришь? — спросил ее.
— Нервничаю, — сказала она. — Давно такого не испытывала.
Она снова поднесла стакан к губам, но, заметив мой взгляд, с виноватым видом протянула его мне, чтобы чокнуться.
Я взял свой:
— За удачу!
— Ох, не знаю… — вздохнула она.
— Не верю! — сказал я сакраментальную фразу Станиславского. — Ты всегда знала, что делаешь.
— Это было давно. Я была другая, — сказала она.
— Мы все были другими, — сказал я. — Я, ты, Дезмонд…
— Да, — вздохнула она. — Но, по-моему, единственный, кто не изменился, — это именно Дезмонд.
— Американцы вообще мало меняются, если речь идет о делах, в которых они принимают непосредственное участие, — улыбнулся я. — У них это в крови: красивая улыбка и «ноу проблем». Но в данном случае ты не прав: за последние пять лет Дезмонд дважды разводился.
— Только дважды? — улыбнулась она и снова взялась за бокал. — Тогда — за Дезмонда! Пусть будет здоров! По крайней мере, если бы не он, мы бы здесь не сидели…
Я кивнул. Так оно и есть.
Но это было не совсем правдой.
Конечно, я смог вытянуть ее сюда только благодаря Дезмонду.
Дезмонду Уитенбергу, моему давнему приятелю и партнеру по работе. Конечно, он дал нам эту возможность.
Но на самом деле поводом для такой возможности стала она сама. И это я пытался доказать ей и в Киеве, и здесь, в Штатах, удивляясь неуверенности, которая поселилась в ней, кажется, на веки веков. И это надо было сломать.
Но пока у меня ничего не получалось.
Повторять же это до бесконечности я не мог, ведь сразу наталкивался на ледяной взгляд и физически чувствовал, как в ней со скрежетом закрываются железные ворота, как только речь заходит о ее заслугах.
Такие же железные ворота наглухо закрывали ее лицо, когда мы говорили и о второй цели этого путешествия. Но здесь я не спорил, ведь и сам впадал в ступор неопределенности и неуверенности в том, будет ли эта вторая цель достигнута. Все будет зависеть от осуществления первой. Ведь нельзя выдавать продюсеру, что вся его работа с нами в конце концов сводится к совершенно другой цели — к поездке сюда, в Америку. К определенному количеству свободного времени, которое должны использовать в своих интересах.
Внутренний дворик отеля наполнился сиреневыми сумерками, и официант любезно зажег перед нашими носами две маленькие свечи.