Она согласилась поработать с матерью в частном порядке.
Приходила каждый вечер, закрывала перед моим носом дверь в спальню — и в течение двух часов через них я слышал, как та, которая научила меня первым словам, теперь сама пытается произнести свое первое: Де-нис…
…Вечером мы с Елизаветой Тенецкой сели в поезд.
С нами в купе ехала только одна женщина.
Она сразу достала из пакета жареную курицу и испуганно посмотрела на нас — не возражаем ли против аромата, который сразу заполнил все пространство купе.
Мы не возражали.
В старых потертых джинсах и такой же куртке Елизавета выглядела мальчишкой.
Как все же со временем меняется представление о возрасте!
Скажем, в сорок три моя мать выглядела, как и положено матери семейства, — монументально. Носила высокую прическу, юбки и блузки, что, на ее взгляд, «соответствовало возрасту», имела озабоченный вид и любила ссорить молодежь.
Сейчас же женщины в свои сорок «с хвостиком» могли бы сойти за тридцатилетних.
Лиза же в своей вымученной худобе и полумраке купе вообще напоминала подростка-сироту, которого стоит подкормить. Разве что, когда говорила, вокруг глаз и губ появлялось легкое кружево мимических морщин. Однако говорила она нечасто.
Несколько раз, осматривая нас, отзывчивая соседка предлагала присоединиться к курице или хотя бы к разговору, отчего мы быстро передислоцировались в вагон-ресторан.
Сначала разговор шел туго. А возвращаться к уже выясненному, тем более прибегать к каким-то воспоминаниям — казалось нам бессмысленным расходованием нервов.
Елизавета вежливо поинтересовалась, чем я занимаюсь сейчас.
И я так же вежливо сообщил, что ухаживаю за больной матерью.
Преодолевая смущение, мы могли непринужденно говорить только на две темы — о преходящем и о деле, которое все же было и в какой-то степени оставалось для нас общим, — «о кино».
Меня это вполне устраивало.
Обе темы никак не затрагивали прошлое.
Однако, говоря о своей никем не занятой квартире, я осторожно подвел ее к решению поселиться в ней хотя бы на первое время.
А рассказывая о том, что в настоящее время делается на ниве кинематографа, забросил удочку насчет ее хотя бы частичного возвращения в профессию: предложил заменить меня на кинофакультете, с которого никак не мог сбежать без уважительной причины.
И на первое, и на второе предложение она почти никак не отреагировала. Не ответила ни да, ни нет.
Я пытался быть осторожным, как человек, обезвреживающий мину: едва дыша и не зная, что несет в себе каждый следующий шаг.
Чуть ли не кисточкой расчищал вокруг нее наслоения времени. Как хитроумный разведчик, прислушивался к ее коротким репликам и пытался понять, какой она стала и какой может стать, если «разминирование» пройдет успешно.
Ведь — и теперь я чувствовал это наверняка! — известие о том, что Лика жива-здорова, и то, что мы встретились на новом витке своей жизни, еле слышно запустило в действие наши заржавевшие и покрытые патиной механизмы.
Оставалось только понять — ради чего?
И каким образом использовать этот пока довольно причудливый шанс на пользу этому движению?
Пока мы живо говорили обо мне, и я полностью отдал всю свою не такую уж и яркую обыденность в жертву ее вежливому (и не более!) интересу.
Достаточно подробно рассказал о первых днях лечения, о том, как раскололась жизнь.
Медленно она вытащила из меня почти все. Услышав о женщине-дефектологе, которая вот уже два года посещает больную, неожиданно спросила:
— Она тебя любит?
— С чего ты взяла?! — слишком быстро возразил я.
И улыбнулся, узнавая во взгляде этого стриженого мальчишки «рентген», о котором когда-то предупреждала ее дочь.
…Моя бывшая студентка, Лина, была одной из немногих учениц, ради которых я еще держался на кинофакультете в качестве руководителя курса.
Вступая в университет, она откровенно сообщила, что, выполняя волю родителей, учится в каком-то экономическом вузе. И что родители категорически отказались финансировать еще одно, по их мнению, неприбыльное, ложное и нелепое образование. Поэтому зарабатывать на обучение она будет сама. А тот вуз собиралась оставить, как только поступит в мой. Была уверена, что поступит. Мысленно я сразу окрестил эту нахалку «осликом», но на курс пришлось взять — дурак был бы, если бы не взял.
Имелся единственный вопрос — способность оплачивать обучение, ведь в число «бюджетников» она не попадала из-за того, второго, образования.