Пытался быть радушным хозяином. И чувствовал дискомфорт, ведь не был уверен, что Лина не наплела обо мне три кило шерсти с лишней информацией.
Такой дискомфорт я чувствовал всегда, когда друзья пытались познакомить меня с какой-то женщиной. Всегда замечал, что они, эти осведомленные о моей «тяжелой судьбе» женщины, смотрят на меня, как серны, — большими круглыми и немного смущенными глазами.
У Марины глаза были вполне нормальные, без сочувственного внимания.
Глаза врача.
Голубые, с рыжинкой внутри.
Она сказала, что заочно знает меня. Лина, оказывается, приносила ей наши анимационные ленты, рекламные ролики и короткометражки. Пожалела, что их не показывают по телевизору, высказала несколько достаточно здравых мыслей относительно музыкального оформления.
— Если босс согласится, — радостно сказала Лина, — мы можем пересмотреть наши последние работы прямо сейчас!
Но ни я, ни Марина Константиновна никоим образом не отреагировали на такое предложение.
Напротив, врач сразу перешла к делу: поблагодарила за чай, встала со стула.
— Позвольте я осмотрю вашу маму, — сказала она и добавила: — Можете за мной не ходить.
Я показал ей комнату, а «ослику» — кулак. Но Лина спокойно прихлебывала чай и изображала полное безразличие.
От матери Марина вышла минут через двадцать.
Села на стул, постучала пальцами по поверхности стола и внимательно посмотрела на меня.
— Вы молодец. Сделали все, что могли. Но я не уверена, что смогу чем-то помочь, — эта проблема неврологическая. А я только дефектолог.
— Но у тебя все получается! — воскликнула Лина. — Ну, кошечка…
Марина посмотрела на меня. Вероятно, мой взгляд говорил то же самое.
— Хорошо. Попробую, — сказала она и встала. — Простите, я должна идти. Меня ждут дома.
Пока она завязывала кроссовки, я смотрел на ее узкую спину, на загорелые запястья и думал о подобных движениях, которые в этот самый миг проделывают миллионы или миллиарды женщин по всему миру: обуваются в прихожей, распрямляются, поправляют рассыпавшиеся волосы, кого-то целуют на пороге — и выпархивают, оставляя после себя запах духов.
Конечно, о поцелуе не было и речи.
Просто я так подумал…
С некоторых пор к подобным знакомствам я относился пренебрежительно.
Для меня имело значение только то, что было «спущено сверху». Как то давнее знакомство с Елизаветой Тенецкой, а через него — с Ликой. Все, что повлекла за собой та цепочка событий, без которой я был бы не я.
Все, что касалось «общения с лицами противоположного пола», в которое меня настойчиво завлекали друзья, было искусственным. Тем, что могло произойти, а могло — и нет.
Скажем, на месте Марины могла бы действительно оказаться полная усатая дама, которая так же приветливо отнеслась бы к моей матери.
Какая, собственно, разница?
Однако последние полтора года, в течение которых она занималась с матерью, мне было приятно думать, что это — именно она. НЕ усатая. И пятки у нее не свисают с босоножек. И босоножек она не носит — только кроссовки. И что она так просто и ненавязчиво вошла в мою жизнь. Даже немного изменила ее.
Особенно остро я почувствовал это в тот день, когда, перестилая материнскую кровать, услышал от нее прерывистое, но достаточно четкое:
— Чу-дес-ная жен-щи-на… Не-у-сти. Хоть смогу спокойно умереть…
Я обрадовался, пообещав «не упустить», если она пообещает не говорить глупостей.
И в тот же вечер устроил для Марины грандиозный ужин с открытыми дверями к материнской спальне — чтобы видела, как сын ударными темпами налаживает свою жизнь.
Затем я закрыл дверь.
И медленно, как-то незаметно рассказал о своем неудачном и довольно странном браке…
И был благодарен, что не заметил в ее глазах того обостренного любопытства и деланного сочувствия, которое видел в других.
В тот вечер она не спешила домой, как это было всегда.
Помогла убрать со стола. Не отказалась от кофе.
Уже провожая до порога, я осторожно спросил, ждет ли ее кто-то дома.
Она покачала головой: «Сегодня — нет».
И я поцеловал ее.
…Но в течение всех этих полутора лет я не задумывался над вопросом, который услышал от Елизаветы Тенецкой.
… С вокзала я сразу повез Елизавету в мою старую квартиру.
Лишь намекнул ей, что она имеет полное право на половину имущества своего бывшего мужа, и ее глаза сузились, как у дикой кошки.