— Ни за что! — сказала она сухим холодным голосом, глядя в окно.
А после паузы сказала спокойно:
— Знаешь, я не хочу вытягивать из прошлого ни кастрюли! Мне лучше мыть полы или на рынке торговать. По крайней мере буду знать, чего стою.
Я сказал, что мыть полы ей не придется.
И больше не возвращался к этой теме.
В своей квартире я бывал раз или два в месяц.
Заходил, как на затонувшую лодку, и сам казался себе призраком погибшего матроса. Погружался в знакомые запахи, бессмысленно бродил по комнатам, проводил руками по корешкам книг, сидел на прогнутой тахте и тупо смотрел на выцветшие постеры «битлов» и «Машины времени», которые висели напротив — окрашенные записями чьих-то давно забытых телефонов.
Иногда ложился и смотрел в потолок, представляя, что лежу на дне моря, а время течет высоко вверху и катит надо мной свои смертельные девятые валы.
А меня это совершенно не касается!
Много раз возникала мысль избавиться от этой старой лодки — «поменять с доплатой» или хотя бы сдавать. Но каждый раз, побывав там, я выходил на улицу успокоенным и как бы помолодевшим.
В конце концов я решил, что эта квартира для меня — что-то вроде портрета Дориана Грея. В ней, в пыльных шкафах и полках, я оставлял весь душевный хлам, который наносил туда со своей суетной жизни.
В ней жили трогательные призраки детства и старости — бессмысленные два времени человеческого существования. Все промежуточное время между ними казалось суетой сует с отвоевыванием своего или чужого места под небом.
Здесь, признаюсь, как последний сопляк, я позволял себе раскиснуть и потужить по юности — убийственной и коварной, что ходит по краю лезвия и срыгивает кровью.
И достаточно хорошо знает, что такое черное и белое.
…Вставляя ключ в замочную скважину, я взглянул на взволнованное лицо Елизаветы.
Она стояла, как девочка, которую впервые ведут знакомить с родителями.
Уперлась в грязную стену, крепко зажав в двух кулачках свой клетчатый чемоданчик. Теперь она полностью зависела от меня.
И эта зависимость, вероятно, не давала ей покоя.
На мгновение передо мной встала давняя картина, которую я пытался никогда не вспоминать: она на первом сиденье такси. Тугой пучок волос, длинная шея с впадинкой посередине и тусклый блеск бриллиантовых сережек, высокомерный равнодушный взгляд: «Имейте в виду — у меня мало времени!»
Я успокаивающе улыбнулся ей:
— Не пугайся — я здесь давно не убирал…
И открыл дверь.
На нас пахнуло пылью и застоявшимся воздухом непроветренной квартиры.
Сквозь щели в шторах на пол падали и дымились тяжелые от пыли солнечные лучи. Я испугался, что ей здесь не понравится, и потому сразу взялся за уборку.
Она бросилась помогать мне.
Как два бойца на фронте, мы яро начали отскребать с пола, подоконников и столов «мох веков», бросая друг другу короткие реплики, как хирурги на операции:
— Тряпки!
— Веник!
— Ведро!
— Это можно выбросить?
— Можно!
— А это?
— Конечно!
— Окна не открываются! Дай отвертку!
— Не лезь! Я сам!
— Это — ты, на той фотографии?
— Да, дай вытру!
— Сама! Лучше вынеси мусор…
Когда все засверкало, мы застыли.
Время замедлилось и остановилось.
Она устало опустилась на краешек стула.
Я подумал: что дальше? И снова засуетился.
Открыл шкафы, извлек некоторые вещи — халат, тапочки, белье, — подключил телефон, радио, проверил, работает ли телевизор.
Повел в ванную, показал, как включать воду, в кухне — где стоят чашки и кастрюли.
И с ужасом понял, что холодильник давно отключен и в доме нет ничего, кроме старой пачки чая.
Вот так гостеприимство!
— Я мигом!
Выскочил в ближайший супермаркет.
Нахватал там всего, что попало в руки.
Вышел с пакетом и опустился на скамью. Хотел дать ей время помыться и переодеться.
Но на самом деле почувствовал, как на меня накатило что-то похожее на «дежавю»: так я набирал продукты в тот день, который перевернул всю нашу жизнь.
Черт побери!
«Какая гадость…» Кажется, так она сказала тогда.
Я решительно направился к подъезду.
Умышленно позвонил в дверь, хотя с собой были ключи.
Она открыла.
Стояла на пороге, переодетая в халат, с мокрыми волосами, испуганно и устало смотрела на меня.
Через порог я протянул ей пакет с едой.