— Это что-то изменило бы? — саркастически усмехнулся я.
— Наверное, не стала бы тебя обижать… — тихо сказала она и добавила: — Ты как больной…
— Одержимый, — поправил я. — Я был одержим.
— Конечно, да, — кивнула она. — Но для меня ты был таким себе навязчивым и наглым мальчишкой, каких много. Жаль, что и я ничего не смогла тебе объяснить. Да и зачем было что-то объяснять? Внешне все выглядело достаточно банально. Кроме того, что тогда, на горе, хотела умереть…
— Я это видел.
Она улыбнулась.
— А потом я тебя действительно не узнала. Если бы узнала, все сложилось бы иначе…
У меня даже дыхание перехватило, едва удержался, чтобы не свистнуть.
— Иначе?!
— Конечно. Выгнала бы прямо с порога в тот день, когда ты пришел на просмотр! Ведь тогда все выглядело еще банальнее. Знаешь, как говорят, — «с душком».
— Понимаю… — кивнул я.
Она засмеялась и хитро добавила:
— А ты о чем подумал?
О чем я подумал?
О том, что… жизнь интересна и непредсказуема.
Что время подсовывает такие сюжеты, которые невозможно придумать, а главное — распутать по законам жанра.
Приходится за все расплачиваться «натурой» — собственной душой, здоровьем или и самой этой жизнью.
— Подумал, что… — задумался я, — что тебе очень идет эта прическа! И что ты сняла неплохое кино.
— Благодаря тебе. И Дезу.
И добавила, словно обращаясь к самой себе:
— Возможно, мне надо научиться говорить спасибо…
Она вытащила из-под пледа руку и протянула мне:
— Спасибо, Денис. Всего.
Я с удовольствием пожал узкую, но сильную ладонь.
К этому простому жесту и такой душевной интонации из ее уст я шел так долго, так утомительно и таким запутанным путем…
В отблесках дня, далеко внизу под нами текли стриты и авеню, образуя квадратные островки — неровные, как детские кубики, вспоротые изнутри железными, зауженными стержнями небоскребов.
Я видел все это, как аэрофотокарту в компьютере. Но не было такой кнопки, нажав на которую можно было бы приблизить необходимый объект. Рассмотреть до мелочей, чтобы найти на мостовой оторванную пуговицу.
Елизавета тоже смотрела вдаль.
Я был уверен, что мы думаем об одном.
— Мы ее найдем, — сказал я.
— Вчера после церемонии… Когда мы шли по дорожке… — неуверенно произнесла она. — Мне показалось…
— Мне тоже. Но это просто то, что мы хотели бы увидеть…
…Над Гудзоном низко висели свинцовые тучи.
Интересно, кто первым придумал это меткое сравнение — «свинцовые»?
Иначе не скажешь, ведь они действительно свинцовые — серые, блестящие, обремененные собственным весом, нависающие над городом, как коровье вымя. Можно еще сказать — «оловянные», но, в принципе, это одно и то же — серые и блестящие, похожие на вымя, полное молока.
Хадсон — это Гудзон.
То есть река. Гудзоном ее называли только в Союзе. В Америке говорят — Хадсон. Соответственно, и Техас — не Техас, а «Тексас».
Но это так, несущественно…
Итак, облака серые, низкие, едва двигаются, скрежещут, затрагивая животами факел статуи Свободы. С этого берега Манхэттена кажется, что она даже вздрагивает от этого, маленькая. Туристы толпятся на набережной, подставляют под нее ладонь и фотографируются в ракурсе: маленькая статуя Свободы на большой ладони.
Под мостом мурины торгуют спортивными «бобочками» с надписью «Ай лав Нью-Йорк» по пятнадцать долларов за штуку. «Бобочки» на любой вкус и цвет — с капюшоном и без, на молнии и без, от черной до белой — все цвета радуги. А еще на доске прикреплены часы, тоже «от пятнадцати…». Но можно выторговать и за десять.
Из- за неожиданной стужи нам пришлось купить три таких «бобочка». Не возвращаться же за теплыми свитерами на пятидесятый этаж!
Я взял черный, Дез — темно-зеленый, Лиза закуталась в сиреневый. И все это — на смокинги и ее вечернее платье!
Хохотали как сумасшедшие.
Решили сбросить и оставить их в авто перед самым визитом в кинозал.
Теперь наша любовь к Нью-Йорку запечатлена на груди.
Только сели в машину, пошел дождь.
Дождь в Нью-Йорке — особая история, об этом можно было бы написать стихотворение. Даже не надо писать — просто оставить одно это название: «Дождь в Нью-Йорке» и поставить внизу четыре строки обильных точек.
И все. И больше ничего не надо. Четыре строки точек — это тоже дождь.
Дождь в Нью-Йорке — довольно странное зрелище.