— Хорошо. Думаю, вскоре нам такие летучие отряды понадобятся для поддержки профсоюзов.
— Зачем? Там же кулаков нет. Или хозяев запугивать?
— Штрейкбрехеров. Хотя, может, и хозяев придется, — вспомнил я практику становления американских профсоюзов, поднявшихся на поддержке мафии. Только у нас вместо мафиозо будут революционеры.
Красин кивнул и спросил:
— Еще летучие отряды для артелей делать надо?
— Сейчас вроде поспокойней, дело встало на нужные рельсы, крестьяне могут и сами разобраться, при помощи “первоартельщиков”. О, да мы же тут первую станцию сельхозтехники запустили! — чуть не забыл похвастаться я. — У нас в Можайском уезде под сотню артелей, там и маслобойки уже работают, и молочный заводик строится, а вот инвентаря не хватало. Собрались, прикинули, что нужно и как это использовать, если передавать от артели к артели, ну и начали прикупать жатки, конные грабли и все такое. На это дело назначены механик и два помощника, для ремонта и содержания в исправности, построили парк хранения.
— И власти вот просто так согласились? Они же собственной тени боятся.
— Фон Мекк помог, парк у него в имении встал. И мне так кажется, это даже поважней дружин будет, потому как крестьяне не только на себя работают, но и на весь уезд, взаимопомощь и коллективная собственность на средства производства. Это самые корневые вещи меняет, самый уклад жизни.
— Скажете тоже, революцию-то не артели делать будет, — скептически высказался Никитич.
— Скажу-скажу, как раз артели и сделают. Вот вы не думали, для чего мы революцию делаем?
— Как для чего? Свергнуть царя, устроить новую жизнь, — с удивлением взглянул на меня Красин.
— Так новую жизнь можно проще устроить — поезжай в Америку, Канаду или Аргентину и устраивайся. Так для чего нам новая жизнь в России? — я остановился и в упор посмотрел на собеседника.
Похоже, Леонид такими мыслями не задавался, он человек дела, действия и никогда не был в числе теоретиков. А вопрос важнейший, от него многое зависит.
— Есть идеал, социализм, — медленно начал Никитич, — есть препятствие на пути к нему, самодержавие, нужно препятствие смести, а социализм построить. Думаю, так.
— Вот тут и проблема, — вздохнул я. — Вы видите, что надо делать, но не задаетесь вопросом зачем.
А вся эта революция-свобода-новая жизнь нужны лишь для того, чтобы людям было лучше. И все, что мы делаем — делаем для людей, а не для себя, и всегда должны держать это в голове. А социализм — придумка европейская, и во что она обернется в России, еще бог весть. Так что я бы поставил целью справедливое общество с высоким уровнем жизни, а не пытался перекроить крестьянскую страну по пролетарским лекалам немца Маркса.
Корабль с грузом прибыл в срок, отстоялся в таможенной гавани “завершая ремонт” и отправился дальше, а я через Данию помчался в Баден, а оттуда — в Цюрих, малость реорганизовать контору, разделив ее на две и поздравить Эйнштейна со свадьбой. Что-то вокруг меня слишком многие женятся — Болдырев, Альберт, да и Коля Муравский ходит вокруг одной барышни почти год, что для него нереально долго, обычно его влюбленности проходили через пару-тройку месяцев.
Один я холостякую.
В Цюрихе внезапно выяснилось, что смартфон, заботливо хранившийся в арендованной на сто лет банковской ячейке, собирается сдохнуть. Нет, зарядник мне в здешнем Политехе собрали без проблем, да и с электрической сетью тут было попроще, так что крутить педали не требовалось, но телефон садился в ноль за половину суток и надо было что-то придумывать с остатками информации на нем и на планшете. Хотя что тут придумаешь — надо перефотографировать.
Неделю, пока не устоялась технология пересъемки, я метался между кодаковской камерой (коих я купил сразу десять, с прицелом на Сахалин) и фотографическим ателье, где мне проявляли пленки. Хозяин с некоторым удивлением смотрел на эксцентричного русского, но я исправно оплачивал счета и в конце концов получил несколько пачек фотографий с текстами. А потом еще несколько пачек — уже переснятых с планшета.
Видео, конечно, переснять было невозможно, но я проглядел все, что у меня оставалось на обоих устройствах, переписал и перерисовал важнейшее, заодно обновил списочек потенциальных патентов, включив туда тушь для ресниц и баллистол.
А потом поехал в Баден, переписывать с фотографий и сжигать их по мере переписывания. Нет, их можно было хранить в той же банковской ячейке, но у меня появилось отличное оправдание, почему мне так надо провести полмесяца в этом немецком городишке. Хотя кому я вру — я застрял там из-за Наташи.