— Постой-ка… — сомнительно сказал, наконец, Кирилл Зубков. — Что-то я — не того… Что он сказал-то? В чем же, значит, главная опасность, где наш самый сильный враг? Выходит, что не белые на фронте, не шпионы в тылу, а своя трусость?.. Трусость, которая сидит в рабочих и крестьянах? Рабская трусость? Так что ли? Братец ты мой… да как это у него язык повернулся?..
Григорий Николаевич странно смотрел в одну точку.
— Не так он говорил. Не этими словами…
— Как не этими? Я, брат, точно запомнил. Как же так, Гриша! Что же это он? Кроме паники да страха, ничего в Красной Армии не разглядел? У кого это рабство в крови? У твоего Васюка, который по доброй воле на смерть пошел? У Вани Дроздова? Трижды ранен человек, грудь прострелена, как решето, и опять в самую жару рвется… Павлик Лепечев, щуринок твой, балтийская душа — он что ли паникер? Да ведь это же…
Старый Федченко, повидимому, тяжело борясь с собой, обдумывал что-то.
— Погоди, Кирилл, ты не торопись! — выговорил он, наконец. — Верно, удивительное дело, как он говорит, — англичан на заливе нет? Как же нет, когда «Правда» сообщает, что был у нас бой с четырьмя английскими кораблями?..
— Вот именно: в сегодняшнем номере черным по белому об этом написано! — шевеля мускулами лица, жестко сказал Зубков. — Зря писать не будут… Значит…
— Постой, постой… Значит! Так быстро скакать будешь — знаешь, до чего допрыгаешь? «Значит!?» Кто с нами сейчас говорил? Большой человек… Не мальчишка, не… Он дальше нас с тобою видеть должен… А ты — «значит». Может быть, конечно, его специалисты эти обдурачивают?.. Не сам же он…
— Не в этом дело, — перебил его Зубков. — Спецы, спецы! На то голова человеку дается, чтобы он разобраться мог… Тут дело в другом. Ведь если такую вещь красноармеец в башку заберет, если этому рабочий поверит, что, мол, врагов кругом искать не надо, что главный враг в тебе самом сидит… Что уже такой ты и родился — трус, раб — рабочий, крестьянин… Гриша, да что же это получится тогда?
Кто-то, проходя мимо них, крикнул:
— Товарищи, товарищи! Идите в зал. Сейчас начнутся прения.
Они пошли и высидели до конца. Но даже потом, вечером, выходя в густой толпе в скверик на Шпалерной, оба они все еще недоумевали, прикидывали, пожимали плечами.
— А знаешь, брат, — сказал в дверях вполголоса Зубков, — видать, нам с тобой с нашими вопросами сюда к нему и ходить-то нечего. Видать, не больно-то нас он поймет… Слушать не захочет… У него своя почта…
Люди, толкая друг друга локтями, шли через садик на улицу. Странное смятение лежало на лицах большинства: брови хмурились, глаза упорно смотрели в землю, точно желая увидеть что-то, скрытое на три аршина под ней. Только что перед ними выступал партийный товарищ. Уловив в его речи какую-то непонятную фальшь, что-то чужое, далекое, обидное до боли, питерцы испытывали мучительное беспокойство. Как же это понять? Как разгадать эту загадку?
Небольшая группа обогнала Федченку и Зубкова почти в самых воротах.
— Да я же тебе совершенно точно говорю… — негромко донеслось до их ушей. — И сейчас он здесь… Уполномоченный СТО. Самим Ильичем прислан… Ну вот, не слыхал! Надо слышать… Да на путях Балтийской его вагон. Как зачем? Ты же видишь, что здесь творится?
Люди прошли. Григорий Федченко тронул локтем локоть Зубкова.
— Слышал? — тихонько проговорил он.
— Да вот если только попробовать… Уж там — не знаю, как он рассудит… — ответил Кирилл. — Но это прямой путь. Раз человек оттуда приехал… От Центрального Комитета, от Ленина… Чего ж нам еще?
Глава XV КОМЕНДАНТ НЕКЛЮДОВ
На южном побережье Финского залива, почти прямо против острова Котлина и Кронштадта, есть возвышенность, с давних пор носящая веселое имя красной Горки. Берег, поднимающийся здесь отвесным обрывом на тридцатипятиметровую высоту, порос, как и везде в окрестностях, сосной, опирается на узкую полосу песчаного пляжа.
Тот, кто поднимется на Красную Горку, увидит сверху, — не насупротив, а правее, — низкий Котлин-остров, серую гладь Маркизовой Лужи за ним, над которой, кувыркаясь, кружатся чайки. Потом он, пожалуй, разглядит за Лебяжинскими лесами клубы дыма, вечно стоящие там, далеко вправо, над Питером, а перед собой за морем — синеву пологих лесистых возвышенностей финского берега. Оба пути с моря в Петроград, оба морских фарватера, северный и южный, а особенно южный, протянутся перед ним как на ладони.