Но капитан Лощинин не боялся этого огня. Он медленно брел между своими пушками, прислушиваясь, как звякают по ним, как горохом стучат по бетону падающие пули. Он теперь уже ничего не боялся и ничего не стыдился. Он был один. Его плечи дергались. Он плакал. Он ничего не понимал…
В 13 часов 20 минут «Петропавловск» прекратил стрельбу по Красной Горке: форт больше не отвечал.
В 14 часов 10 минут капитан Лощинин, напрасно ожидавший на батарейной площадке очередных разрывов шрапнели, тяжело, судорожно вздохнул.
— Нет, — с отчаянием проговорил он про себя. — Нет! Ничто не берет. Кончено! Ну что же, Лощинин? Значит… Нет таким, как ты, жизни! Пусть другие живут!
Он вынул из кармана браунинг, маленькую, красивую блестящую вещичку, посмотрел на него, посмотрел кругом себя, на форт, на море, широко, размашисто перекрестился и вдруг быстро, решительно, почти бегом, пошел к краю площадки за орудие.
Минуту спустя оттуда донесся короткий слабый хлопок, легкий треск.
Чайка, летевшая к берегу с моря, испуганно взмыла над платформой в воздух. Трепеща длинными крыльями, она на секунду или две замерла на месте, потом скользнула вбок.
Полная тишина воцарилась на форту Красная Горка.
Глава XIX ОТЕЦ И СЫН
Вася сделал шаг-другой назад и, дождавшись, когда между стволами мелькнула гимнастерка Карякина, легонько свистнул. Карякин, навострив уши, двинулся к нему. Вася без слов показал на надпись: «Стой! Предъяви пропуск!»
Они огляделись. Направо виднелся небольшой дом и сторожевая будка на краю дороги, рядом с ним. Будка была пуста. Стекла в окнах домика полопались. Десять или пятнадцать сажен дороги исковеркала страшная сила взрыва: валялись глыбы земли, куски дерна, камни. Чуть дальше темнели одна возле другой три глубокие ямы: ближняя — огромная, дальние поменьше. И — ни души, ни звука.
Вася вопросительно глянул на Карякина. Где же форт? Тишина казалась подозрительной, неблагополучной. Им стало чуть-чуть не по себе: что-то словно смотрело на них из-за нарядных сосен, с рыжими свечками молодых побегов. Что именно?
В следующий миг они вздохнули с облегчением. Вот в чем фокус: вдоль хребта невысокого пригорка, отлично замаскированная в кустах, тянулась направо и налево длинная, как забор, темнозеленая броневая плита. Бесконечная плита, часто прорезанная вертикальными пустыми бойницами. Она-то и смотрела на них неживыми глазами.
Она и была «форт». Тогда Карякин негромко засмеялся. «Предъяви пропуск?» — насмешливо прочел он и поднял кверху винтовку. «Пожалуйста, друг! Красноармейский… С печатью».
Все еще очень осторожно, прислушиваясь и всматриваясь, они тронулись вперед, в ворота броневой стенки. То, что они увидели за ними, не походило ни на какие их представления о фортах.
За невысоким валом тянулось покрытое родным русскому сердцу сосняком пространство. Среди деревьев, повидимому, был поселок. Виднелись серые и белые, деревянные и каменные постройки. Некоторые из них превратились в груды щебня, над другими поднимался белесый дым — догорали последние головешки. Вдали, за соснами, что-то пылало ярким огнем. «Ну и дали ж им, брат!» — пробормотал Карякин.
И впрямь — верхушки сосен были обломаны; белые срезы стволов торчали кверху; на земле валялись сучья; пятна смолистой заболони виднелись среди коры. Ух, ты! Жутко!
Но страшней всего была тут тишина, мертвая глухая тишина, лежавшая над воем этим разрушением. В неестественном покое выделялся каждый, самый слабый звук: хруст шишек под ногами, легкое позвякиванье Васиного котелка. Каждое потрескивание пожара, там, впереди, заставляло вздрагивать. Каждый вскрик чайки пугал. Невольно оба юноши обменялись взглядами, и руки их крепче сжали ложа винтовок. Переглянувшись, они пошли вправо, к морю.
За рядом низких кирпичных построек перед ними открылся широкий плац с деревянными грибками караулок по углам, с гимнастическим городком поодаль. Плац тоже был изрыт воронками, а как раз посередине его, лицом вниз, скорчившись, точно закоченев в земном поклоне, лежал мертвый солдат в серо-синей шинели.
Второго и третьего мертвецов они увидели дальше, около неожиданно вынырнувших откуда-то железнодорожных рельсов. Один из них уткнулся головой в пыльную траву на невысокой насыпи. Красноармейцы остановились: да, это был наш, рабочий! Стоптанные скороходовские ботинки на ногах, темная косоворотка под выгоревшим кургузеньким пиджачком…
«Эх, брат ты мой… Что ж это тут было-то?..»
Вася не ответил. Не впервые он видел все это, несмотря на свои девятнадцать лет. Убитые! Война, потому и убитые…