— Эх, орлы милые! — иронически восхитился старик. — Да куда уж? Поедем через Елагин, за Старую Деревню, на третью версту, в кусточки. Пускай хоть перед смертью скусной травки поедят карабахские чистых кровей жеребцы!
Кавалькада, звеня бубенцами, энергично работая локтями, тронулась по Карповке на улицу Красных Зорь.
Улица была почти пуста. Огромные серого и розоватого гранита дома за Карповкой, на Аптекарском острове, стояли молчаливо и недвижно. Ни автомобилей, ни извозчиков, ни трамваев, ни пешеходов! Из садов пахло чистой зеленью, как в лесу. С Малой Невки веяло теплой речной прохладой.
…Трое мальчишек, взметывая локтями, прыгая на спинах неоседланных кляч, мчались по улице, сопровождаемые небритым старикашкой на двуколке. Лошади — огромные, костлявые, ломовые битюги — скакали тяжелым галопом: они сами, в восторге от возможности всласть наесться росистой ночной травы, неслись на пастбище из последних сил.
Ребята миновали Пермскую улицу, в конце которой высоко над всем городом поднялись таинственные мачты радиостанции, потом свернули налево от набережной Каменного острова и, не умеряя хода, понеслись по его тенистым улицам, по Березовой аллее, мимо дачи Половцева.
Вот и Елагин мост: серебристые ветлы, купающие плакучие ветки в стальной воде. Средняя Невка, уходящая направо и налево: дома Новой Деревни вдали…
Вот темнеющие тихие аллеи Елагина. Здесь тоже было тихо и пусто: ни души нигде. Горбатые мостики отражались в розовой и сизой вечерней воде каналов. С прудов в двух или трех местах, громко крякая, взлетели испуганные появлением людей дикие утки. Справа блеснул золоченым куполом причудливый буддийский храм. Наконец, проехав по Стародеревенскому проспекту, мальчики вырвались в полевую ширь, в вечернее сиянье и покой плоского Лахтинского взморья.
Старик присмотрел местечко в кустах между шоссе и заливом. Он захлопотал, разбил палатку, натаскал выброшенного морем сухого камыша, развел костерок, повесил над ним чайник.
* * *Ребята спутали лошадей, потом, в восторге от всего окружающего, посидели несколько минут тихо.
Огромный город остался за ними. Прямо перед глазами расстилался спокойный, блестящий, как потускневшее зеркало, залив. Над ним в туманной мгле намечались вдали таинственные очертания; чуть поблескивал купол Исаакия, узкой полоской светился в заре шпиль крепости. На той стороне, на Крестовском острове, чернела роща невысоких деревьев, а вправо от нее уходила невозмутимая водная пустыня. Ни лодки, ни парохода, ни паруса. Только совсем далеко, туда к Лисьему носу, двигалась не то по воде, не то по небу беспокойная искра, блуждающий огонек: наверное, какой-нибудь полуголодный питерец рискнул попробовать выехать на лученье рыбы с острогой.
Неполный месяц висел над спящим за водной гладью Питером. По поверхности залива бежала от него зыбкая полоса. Смеркалось все сильней. Залив казался таким теплым, вода такой спокойной, что ребята решили искупаться.
Минут через десять, выйдя из реки, они заскакали было на одной ножке, вытряхивая воду из ушей. Вдруг Оскар Крузе остановился, как стоял; он так и застыл с поднятой в воздухе ногой. Встряхнув головой, он напряженно вгляделся в кусты, подступавшие здесь почти к самой воде.
— Ты что, Оскар?
— Как будто костерчик… вот — горит… там в кустах. Не видишь? — неуверенно показал пальцем Оскар.
Женя и Вова сощурились.
— Да, как будто… Вон, вон!.. Вроде дымок тянет. Ну, а что из того?
— О, надо потихоньку по кустам подойти, поглядеть, — серьезно сказал Оскар. — Кто это там есть? Может быть, какая шпана? Тогда надо старику сказать: хорошенько лошадей караулить.
Сразу стало интереснее.
До кустарника было недалеко. Затаив дыхание, ребята приближались шаг за шагом к тому месту, где, повидимому, и на самом деле горел костер. Постепенно они начали различать какое-то бормотание, негромкий разговор двух или трех человек. Скоро можно было разобрать отдельные слова. Еще несколько шагов, и мальчикам пришлось остановиться. Люди, разведшие костерок, поместились за небольшим кустом, росшим посредине довольно обширной лужайки. Мальчики доползли до ее границы. Дальше двигаться, не выдавая себя, было уже невозможно. Они замерли.