Мороженая баранина могла месяцами ждать своего дня на складах генерала Янова; пушечное мясо, которым ведал генерал Родзянко, требовало как можно более быстрого использования; выяснилось за последние годы: это продукт скоропортящийся!
Именно по этим причинам по улицам Гдова, Юденичской «столицы», как и по окрестным деревням, в те дни маршировали, хмуро косясь друг на друга, и такие несчастные чужаки и совсем уж насупленные бородачи, насильно согнанные по очередной «мобилизации» из тех нескольких волостей, которые составляли всю территорию этого непредставимого «государства».
На потерявших родину людей, привезенных чёрт знает откуда и силком поставленных тут под ружье, поглядывали со смесью удовольствия и высокомерного сомнения сытые, гладко выбритые члены военных миссий Америки и Англии, так же, как остробороденькие и усатые французские «колонэли»[34]. А по лесам и болотам гдовщины, загоняя последних обывательских кобыл, скакали тем временем из конца в конец небольшенькой «режь-публики» вновь назначенные коменданты и воинские начальники. Старорежимные угрозы и зуботычины сыпались градом, но выкурить мужика из его лисьих нор оказывалось все труднее и труднее.
Так или иначе, это самое сборное «христолюбивое воинство» должно было довести до конца замышленное за рубежом дело «приведения России-матушки к одному знаменателю», а лучше сказать — «к удобному для ее белогвардейского логарифмированья виду», как изощрялись армейские остряки.
Надо сказать: чем ближе к концу подходило лето, тем выше росла уверенность Юденича и его покровителей. Они видели бурную деятельность на этой, своей стороне. В то же время тайные агенты, ликуя, доносили им о серьезных успехах подпольной работы по ту сторону фронта.
Белые генералы, так же как их заморские и заграничные советники, дельцы, банкиры, дипломаты, парламентарии журналисты и просто жулики всех сортов и мастей прибывшие в Ревель и Гельсингфорс из всех стран Антанты, — все они привыкли судить о жизни мира по-старому. Им прежде всего бросалось в глаза одно — разруха в РСФСР, голод, истощение сил. Это зрелище внушало им самые сладкие надежды, почти равные уверенности.
Внутренних же сил молодой Советской страны они не видели и не понимали. Они так же не способны были правильно учитывать и оценивать их, как физики прошлого не умели учитывать энергию атомного ядра. Естественно, что их оценка положения вещей сильно разошлась с истиной.
Генерала Юденича нельзя было никак считать ни неопытным, ни неспособным военачальником: в свое время на Кавказском фронте мировой войны он сражался — и неплохо сражался! — с обученными Германией турками. Но его, как и его советчиков, прошенных и непрошенных, обольщало одно соображение.
«Ленин и его соратники, — рассуждали они, — это фанатики. На изменение их взглядов и позиций рассчитывать не приходится.
Столь же нелепо и даже наивно строить расчеты на народных массах (на «разнузданной и развращенной черни» — предпочитали говорить они). Рабочие ли, крестьяне ли, в Петрограде или в других частях страны, везде они душой и телом преданы большевикам, от всего сердца ненавидят все, что хоть как-либо напоминает им о прошлом. Пусть это грустно, пусть это вызывает гнев и отвращение, но это аксиома; из нее надо исходить.
Есть лишь одно обнадеживающее обстоятельство. Между вождями народа и самим народом всегда имеется сложная система средних звеньев, цепь передатчиков и посредников. Волей-неволей, и коммунистам приходится строить ее из тех, кого они именуют «служащими», — интеллигентов разных рангов и мастей. Где же найдут они рентген, который позволит им проверить душу каждого «совслужащего», тут — секретаря, там — инженера, в третьем месте — «военспеца» или обыкновеннейшей пишбарышни, чёрт ее возьми, наконец!
А если это так, то разве нельзя попробовать — для начала хотя бы здесь, в Петербурге! — разложить, расшатать, отравить предательством этот связующий и посредствующий аппарат? Тогда оборона огромного участка неминуемо развалится. Город отпадет от страны. Начнутся паника, анархия… Это приведет к неисчислимым последствиям, и первым из них окажется то, что мы захватим Петербург чуть ли не голыми руками…»
Они рассуждали по-своему правильно, эти прожженные политиканы. Историки указывали им в прошлом бесчисленные примеры именно такого хода событий. Невежественная чернь, увлеченная любым лживым краснобаем, начинает раскол в самый тревожный для страны момент. Это неизбежно приводит к катастрофе. «Народы!? — восклицали эти историки, идеологи буржуазии. — Народы — бессмысленный сброд! Они покорно подставляют шею под любое ярмо, лишь бы оно было украшено яркими погремушками. Не все ли им равно, кто его на них напялит?»