В Англии состоялся съезд консерваторов, людей с медными лбами и золотыми карманами. Уинстон Леонард Спенсер Черчилль выступил на этом съезде. Под шум одобрений он пообещал властителям мира «близкий конец большевиков».
К исходу августа или к началу сентября, — утверждал он, — четырнадцать стран со всех сторон света, отовсюду сразу, по данному сигналу ринутся на Москву. Ни одно государство не может выдержать такого натиска. Если большевики — люди, они не устоят. Тогда четырнадцать победителей, назначив своего уполномоченного, его руками начнут управлять этой страной. Европейские средства воздействия непригодны на Востоке; гам придется пустить в ход средства варварские, не имеющие даже своего названия на английском языке. Эти верные средства — «кнут», «казак» и «погром». Они сделают свое дело.
В случае же, если произойдет чудо из чудес и этот поход в свой черед потерпит неудачу, ну, тогда что ж? Тогда останется одно из двух: либо признать власть Ленина и спешно заключить с ним мир, либо временно пожертвовать непосредственными выгодами англо-американских бизнесменов и, заморив эту неистовую страну фанатиков мирной, но свирепой голодной блокадой, затем содрать с них убытки сторицей.
Так говорил один из лидеров британских консерваторов.
Семнадцатого августа к нему присоединился и голос самого английского правительства. Газета «Таймс», оффициоз, разразилась яростной статьей. Ее возмущала неудача июльского наступления на «Петербург». Она требовала немедленной ликвидации «петербургского вопроса», взятия непокорного города. Обозреватели презрительно вздергивали плечи: что могло помешать английскому флоту, Грэндфлиту, сокрушившему морскую мощь Германии Вильгельма, прорваться мимо Кронштадта и войти в столицу царей на Неве?
Конечно, там есть форты, и, как можно думать, довольно современные. Но охраняют же их неопытные и недисциплинированные моряки-коммунисты, навербованные с бору да с сосенки в большевистский флот! «Таймс» настаивала на немедленном повторении удара.
Казалось бы, людям, на руки которых, после отбытия Сталина на деникинский фронт, легла тяжесть ответственности за судьбу Питера, надлежало крепко задуматься над всем этим.
Казалось бы, им нужно было прежде всего довести дело разгрома белогвардейского гнезда на северо-западе до его неизбежного конца. Неотступно преследовать бегущие части Юденича. Прижав их спиной к белоэстонской границе, раздавить на ней, как давят грязное насекомое на стене дома. Сделать это было тем легче и тем более необходимо, что в данный момент правительство маленькой и слабой буржуазной Эстонии отнюдь не было склонно ввязываться в войну один на один с могучим соседом. Оно со страхом взирало на приближение Красной Армии к рубежам страны. Оно само заговорило о мире.
Казалось бы, об этом не могло быть никаких споров. Но на деле, в полном согласии с распоряжениями штаба Седьмой армии, изданными по совету и под контролем начальника штаба Люндеквиста, фронт нашего наступления внезапно задержался на реках Луге, Плюесе и Желчи. Крайний восточный выступ оставшейся в руках у белых территории пришелся вследствие этого у самого Сяберского озера. Воспрепятствовать этому ни рабочие, ни матросы, ни красноармейцы не могли.
* * *Дуга юденичской границы (с точки зрения стратегии — крошечная дужка!) тянулась по живому телу страны, по Ямбургскому, Лужскому, Гдовскому уездам Петроградской губернии, примерно на триста верст. И пожалуй, удивительнее всего: и по ту и по другую сторону этого рубежа жизнь, обычная человеческая жизнь, со страданиями и радостями, надеждами и отчаяниями, подвигами и позорными делами, любовью и ненавистью, не прерывалась ни на минуту. Жизнь сотен тысяч, даже миллионов людей…
Во второй половине июня инженер Товстиков привел к больному председателю заводского комитета Григорию Федченке человека, имевшего до него спешное дело. Это был организатор больших военных авторемонтных мастерских, английский технолог на советской службе, человек с хорошими связями в руководстве Петрокоммуны, гражданин Блэр.
Старый путиловец, только что прибывший домой после страшных происшествий на Красной Горке, сильно хромал; мало того, тяжелый снаряд разорвался слишком близко от него в роковую минуту; его довольно серьезно контузило. Врачи предписали ему покой.
Категорически отказавшись отправиться в какую-нибудь из только начавших создаваться здравниц, — а уж тем более лечь в больницу! — Григорий Николаевич томился бездельем у себя на Овсянниковском.