Когда Иван Дроздов был политруком в третьей роте сто семьдесят шестого стрелкового, Мельникова была его комиссаром, да каким! Комиссара любили красноармейцы; с ней, как с равной, советовался пожилой, видавший виды, комполка. Теперь Иван сидел на лазаретной садовой скамейке, глядя в глаза своему комиссару.
Как оказалось, комиссара контузил в ногу и в левый бок — до ребер, каппелевский гаубичный снаряд. Контузия была нелегкой. Половину июня и июль Антонина Мельникова пролежала тут, в Рязани, в этом вот лазарете. Только неделю назад ей разрешили встать, и вот она — ползает еле-еле. Но до поправки еще далеко…
Они говорили долго и горячо. Вспоминали свой полк, весенние бои, ту стычку, где был ранен Дроздов. Ему пришлось подробно рассказать все, что он знал о питерских делах. Вокруг неторопливо текла тыловая спокойная жизнь. Шептали липы. Щенок, повалившись на бок, спал. Иногда он вздрагивал во сне; иногда яростно щелкал пастью, отгоняя злых августовских мух. Мальчуган бродил поодаль в траве, садился на корточки, собирал какую-то дрянь в ладошку, с удивлением отчищал от пальцев прилипшую к ним грязь, мурлыкал. Антонина Мельникова все время искоса следила за ним.
Иван заметил этот ее неотрывный, заботливый взгляд.
— Ваш парнишка, Антонина Кондратьевна? — осторожно спросил он, желая быть особенно внимательным. — Славный бутуз!
По лицу комиссара вдруг прошла быстрая тень. Тоня Мельникова нагнулась — взять с земли какую-то палочку. Она подняла ее, но не выпрямилась, а начала тихонько царапать что-то по песку.
— Нет, Дроздов, — сказала она несколько мгновений спустя с коротким вздохом, поднимаясь. — Не мой этот мальчуган. Нет у меня такого мальчика… и не будет…
Иван с удивлением поглядел на нее. Глаза комиссара Мельниковой стали вдруг совсем другими — большими, глубокими, темными. Брови ее сошлись, точно она хотела и не могла подавить давнюю, далеко спрятанную боль. С нежностью, с тоской, с любовью она, не отрываясь, смотрела на зашедшего далеко в траву мальчишку, потом неожиданно сделала движение встать.
— Идите, Дроздов, опоздаете!..
Попрощавшись с нею, Иван не без труда нашел дорогу к вокзалу: раньше он вышел на подъездные пути.
Идя по бесчисленным стрелкам и скрещениям, он смотрел на них с каким-то новым, щемящим чувством. Вот бежит неведомо откуда, неведомо куда сизая стальная колея. Вот к ней прильнула, слилась с нею другая. Сто сажен, двести сажен вместе — и разошлись опять. Эта — направо, эта — влево. Эх, жизнь, жизнь!..
Лицо комиссара Мельниковой все еще стояло перед ним. Спокойное, открытое лицо человека, которому он привык верить. Милое скорбное лицо женщины, увидевшей чужого ребенка и вдруг вспомнившей о каком-то своем горе. А о каком?
Вечером эшелон Дроздова отбыл на Козлов и далее, если можно будет дальше пройти. Его путь и путь Антонины Мельниковой, два часа назад скрестившиеся, разошлись опять…
Глава XXVI РЫБА ПИРАЙА
В середине июля гельсингфорсская газета «Ууси Суометар» в отделе «Светская хроника» писала:
«Господин Д. Макферсон, единственный наследник и несомненный будущий носитель древнего титула графов Кэдденхед, гостящий в нашей северной стране, выбыл в субботу на восточные тихие пляжи ради купания и рыбной ловли. Подобно многим государственным мужам Британин господин Макферсон большой знаток спиннинга. В то же время, однако, он известен как опытный яхтсмен, в прошлом видный член Санкт-Петербургского яхтклуба…»
Прочтя эту заметку, Аркашка Гурманов буквально взвыл от негодования и яда… «Видал, Борис? Дожили. Чухонское масло совсем в Европу вломилось: «светская хроника», а? «Госпожа Айно Вейнемейнен, владелица могучих салаковых промыслов, выдает красавицу-дочку за господина Ахти Кякисальми, держателя замечательного двора веек и извозчиков…» Тьфу! Глаза б мои не смотрели…»
Пробежав эти строки, сильно рассердилась и надулась и Дагни Михайлова, подросток: гадкий англичанин обещал именно с ней поехать в милое Оравансаари, на Беличий остров, и ловить лососей именно там… «Знаток спиннинга!» Да он сам говорил, что не умеет отличить форель от лягушки и всем видам рыбы предпочитает шпроты!..