Они разговаривали долго; потом вместе шли в крошечный городишко, повисший над этим «Лох Эрик». Патрон тащил на себе свой ящик для красок, складной мольберт, стул. Только подрамник с холстом он отдал Джонни.
— Еще не хватало! — ворчливо ответил он на укоры молодого человека, — я не лейборист, чтобы не уметь сделать два шага без лакея… «Правда»! Вот надоела мне эта «правда»! Кто прав — мы или большевики? Идиотский вопрос: разве я Кант или Будда, чтобы ломать голову над такими загадками? Или — разве для того, чтобы драться, необходимо предварительно выяснить, кто прав перед лицом всевышнего? Индейцы были безусловно правы, а янки нет… Ну и что же из этого? Я что-то не видел еще ни одного янки подыхающим в резервации?! Сипаи Нана-саиба…
Он вдруг остановился, точно споткнувшись. Круглое лицо его из благодушного стало непередаваемо ядовитым, дьявольски злым и лукавым.
— Постойте, Кэдденхед, — вспомнил! Честертон только что сам рассказал это мне. У миссис Честертон есть племянник лет семи. Он мужественно стащил из шкафа полфунта отличного мармелада. Стащил и мирно съел. Его, разумеется, выдрали. Он — ревет. Тетка читает ему подобающую нотацию.
«Вот видишь, Фредди (или Томми)… Ты скушал мармелад, а теперь страдаешь. И это потому, что ты не прав. А если бы ты поступил, как должно, ты был бы прав и все было бы хорошо! Ведь верно?
— Н-е-е-т! — рыдает этот разбойник, — не хорошо! Не верно!
— Как так? Ведь ты же был бы тогда прав?
— Да… но тогда бы я не съел мармелада…»
Подумайте над этим, Кэдденхед! Маленький негодяй не лишен рассудка. Чего хотим мы с вами: правды или мармелада? Что до меня, то я определенно предпочитаю мармелад… Так поезжайте и действуйте. Надо торопиться: вспомните, как мило, по-домашнему грызлись мы все между собой в этом мире, пока не явились большевики… Нельзя терпеть их дальше. Пора кончать с их фантасмагорией, пока не поздно! А если они правы, тем хуже для них.
* * *День или два спустя Макферсону случилось быть в библиотеке Британского музея. Его интересовала гидрография Невской губы; он искал о ней самых точных данных.
По забавному капризу памяти, во время ожидания ему вспомнилась веселая рыбка пирайа. Он попросил какую-нибудь справку о ней, если возможно — с рисунком.
Библиотекарь, посовещавшись, принес ему огромный том: «Рыбы Средней и Южной Америки». Книгу раскрыли там, где она была заложена. И Джонни едва не вскрикнул.
На него глядело снятое короткофокусным аппаратом странное чудовище с коротким и толстым туловищем, с могучей нижней челюстью: полурыба, полубульдог.
«Пиранха, или пирайа — бич речных вод бассейна Амазонки» — гласила подпись.
Ллойд-Джордж знал, что говорил: пирайе — бичу Амазонки — не хватало только сигары в углу рта и подрамника перед нею. Тогда бы она перестала называться пирайей; она получила бы тогда имя «Уильям Чильдгрэм, сын предыдущего…»
«Во многих реках страны пирайи являются настоящим бедствием. Они не дают возможности людям купаться, животным утолять жажду. Хищные и прожорливые, рыбы эти одним взмахом челюсти откусывают палец у зазевавшейся женщины, полощущей в воде одежду, или выхватывают куски мяса из губ и носа наклонившегося к реке животного. Там, где завелись пирайи, жизнь в воде и у воды становится невыносимой…»
Джон Макферсон усмехнулся. Потом он, вглядываясь, покачал головой. Потом вдруг резко захлопнул толстый том.
Нет! Это сходство заключало в себе что-то безусловно оскорбительное. Может быть, потому… Ну, конечно, потому что оно было верным!
Он постарался раз навсегда забыть про неприятную рыбку пирайю.
* * *Врачи выпустили Павла Лепечева из своих цепких лап только в середине августа. К крайнему изумлению Павла, вдруг оказалось, что и он, как все люди, может заболеть, и даже очень серьезно…