Офицерик схватился за грудь. Его колотили спазмы. Он не то глотал, не то старался выплюнуть кость, ставшую поперек горла… Наконец, его вырвало какой-то зеленой дрянью…
И вот тут Павла охватило злое торжество… Стиснув кулаки, сжав зубы, чтобы не ударить пленного, он с великим трудом овладел собой… Другое бледное лицо встало перед ним — того парнишки, Митьки, из деревни Сюрье, которого тошнило в ночь перед расстрелом в страшном сарае, в Кернове… «Ах, гадина! — простонал Павел. — Расстроился, ваше благородие? В водичке десять минут поплавал! А я бы тебя — на сутки в эту водичку… Чтоб не вылезал, не вылезал, не вылезал… Держи к кораблю, Фролов!»
К утру все выяснилось. Насколько можно было уже судить, в кронштадтскую гавань пытались ворваться не менее восьми вражеских катеров. Их целью — сомневаться не приходилось! — было одним ударом вывести из строя основное ядро Балтийского флота: они били по «Петропавловску» и другим крупнейшим кораблям.
Но замысел их сорвался. Половина катеров погибла. Из выпущенных торпед только две-три достигли цели, но — какой! У самого берега села на грунт «Память Азова», учебное судно, давно вышедшее из строя. Пробоину между 15-м и 16-м шпангоутами получил линкор «Андрей Первозванный»… «Недорогая цена за урок!», — усмехнулся Севостьянов, допрашивавший утром взятого в плен английского офицера.
Англичанина теперь уже не тошнило. Щеки его порозовели; он выглядел этаким откормленным сосунком, маменькиным сыночком. С Севостьяновым и Анисимовым он разговаривал довольно свободно. Но как только его взгляд падал на лицо Павла Лепечева, сидевшего на койке поодаль, или на стоящего у двери каюты на часах Никифора Фролова, он, видимо, содрогался.
— У нас была подробная инструкция, разработанная в штабе адмирала Коуэна… — охотно сообщил он. — Мы предусматривали три варианта поведения, в зависимости от тех мер предосторожности, которые нам встретятся с вашей стороны…
— Тот вариант, при котором мы с вами имеем удовольствие теперь беседовать, был также предусмотрен? — вежливо осведомился Анисимов…
— Какой вариант? Ах… Вот этот? Плен? О!. Этого мы не предполагали… Наш расчет был построен на том, что вы не можете ничего знать о тактике москитных флотилий… Это — совершенно новое средство морской войны, а применение новых средств, незнакомых противнику, всегда обещает верный успех… Мы шли до района фортов строем клина, а потом рассредоточились и зашли с северо-востока, то есть с вашего тыла… Мы знали, что у нас в руках новый способ боя, а у вас его нет… Я хорошо знаю, что значит новое оружие… Я вам уже сказал: моя фамилия — Нэпир… Как известно, эскадра моего деда отказалась от штурма Кронштадта, натолкнувшись на новое оружие в руках противника, на русские электрические мины… Мы были уверены в победе, потому что у вас-то, у вас — не имеется же новых средств войны…
Севостьянов слушал внимательно то, что переводил Анисимов. Мало-помалу недобрая улыбка забрезжила на его тонких губах.
— Слушай, Анисимов, скажи этому Нэпиру номер второй, — презрительно проговорил он, наконец, — скажи ему… Довольно с нас его болтовни! Дед хоть ушел отсюда восвояси, а внучек… Новое оружие, новое оружие! У них оно было, так вот что мы с ним сделали… А понадобится — завтра сами себе такое же соорудим. Пусть не беспокоится. Зато у нас, — скажи, ежели эта свинка морская дальше своего носа видеть может, — зато у нас есть то, чего им, их классу, не видать, как своих ушей. Не новое оружие, а новый человек! Сердце человеческое новое! У нас новые цели войны есть, новые ее методы… Мир новый растет у нас за плечами! Так плевать нам на все эти новинки, которыми они нас пугают, сколько бы они их там потом ни изобрели. Не боимся мы их… Сами построим, если надо будет… Переводи!
Глава XXVII СЛЕДЫ
19 августа, в Спасов день, бабка Домна, завязав в платок два или три десятка маленьких яблок-коробовок с собственной полудикой яблони, с утра отправилась в Лугу, в церковь — освятить земные плоды. Фенечка увязалась с нею: надо было итти на почту; она ждала писем и от родителей, и от Женьки, и от Вовы, который писал аккуратнее всех. Без всяких приключений они добрались до цели, сделали все дела, вернулись обратно. Из города пришло одно письмо — от мамы, но «довольно приятное»: Фенина школа была занята под лазарет, начало занятий откладывалось. Фене велели оставаться в деревне до особого вызова.
В тот самый день, 19-го числа, Женька направился в город со специальной целью. У дяди Миши была большая драгоценность — приобретенный с великим трудом еще до революции любимый его баян.