— Гм!..
— Эх, товарищ профессор, не видали вы!.. Мы зоологический сад один в степи около Крыма, Асканию Новую, так берегли, так берегли, пальцем не тронули… А они пришли — всех этих аистов, или там страусов, всех розовых гусей офицерам пережарили… Полосатеньких, диких лошадок, так их в обоз запрягли… Осталось пустое место. Нет уж, я так скажу… Если у вас есть что хрупкое или ценное, надо куда поглубже убрать. В подвал ли или куда, но подальше. Мы поможем. Конечно, это — если у вас тут что особо ценное есть…
Тогда профессор Гамалей вдруг встал.
— Вы мне вот что скажите, дорогой гражданин, — заговорил он своим трескучим крикливым голосом, — вы никогда не бывали в обсерватории? Не видали, что это такое? Какие там… микроскопы? Так я вас очень прошу, пойдемте… Да нет, это же пустяки, недолго, пойдемте. Вам это полезно будет видеть…
В башне большого рефрактора, куда астроном Петр Гамалей привел вечером пятнадцатого числа комиссара Григорова, царил спокойный, меланхолический полумрак. Звучно тикало что-то вроде очень больших часов. Четырнадцатиметровая труба блестела тускло, но важно. Тяжелые колеса осей восхождения и склонения, там наверху, бесчисленные ключи, рукоятки, циферблаты, оптика окулярного конца, длинная и тонкая трубка искателя — все это внезапно замелькало перед комиссаром Григоровым — туляком-оружейником. Ничто подобное ему и во сне не снилось.
На цыпочках, озираясь, он шел по блестящему линолеуму и кафелям пола. С изумлением и восторгом, понятным только рабочему-металлисту, он смотрел на окулярную часть гигантской трубы. Он только качал головой и на ухо, наклонясь совсем близко к полям шляпы Гамалея, задавал ему неслышные вопросы. А старик-астроном, впервые приведший сюда в эти стены такого гостя, тульского рабочего-оружейника, с каждым шагом расходился все больше и больше. Повидимому, благоговейное выражение широкого, чуть тронутого оспой лица комиссара подстегивало его.
— Да-с, вот-с! — кричал он, увлекая комиссара за собой мимо ряда стульев, чинно расставленных вдоль первой галерейки… — Да, вот-с, четырнадцать метров, мой друг!.. Сотни тысяч золотых рублей… Что же прикажете с этим делать? В подвал? В какой?
Комиссар, не дыша, следовал за ним.
— Товарищ профессор, — шёпотом говорил он, прижимая руки к груди, — но ведь это же ценная вещь! Это никак нельзя так бросить… Эх ты!.. Ну, брат, и работка!.. Товарищ профессор, тут что хотите, а спасать надо!
Тогда Петр Гамалей повел комиссара Григорова по другим залам. Он показал ему меридианный круг, вертикальный круг, точные хронометры, библиотеку — все. Он ввел его к себе в комнаты совершенно подавленного величием, сложностью и ценностью всего того, что находилось в этих скромных зданиях. Он усадил его пить чай в своем кабинете, сидел против него — маленький, колючий, живой, и все допытывался: что командир того полка, в котором он комиссаром? Тоже рабочий? Гм… Как же им пришла в голову такая идея — спасать обсерваторию? Гм… Гм!
Руки этого человека были велики и совсем не изящны. Ногти не больно чисты… Валерия, конечно, не пустила бы его к себе за стол… Но вот Валерия удрала, а этот — пришел, руководимый, видимо, общей и высокой идеей о ценности науки, влекомый желанием спасти ее. Для кого? Для рабочих? Гм… гм, гм!..
Он позвал Дмитрия Лепечева. Втроем они подробно обсудили вопрос. Комиссар Григоров и Дмитрий Маркович в таких делах понимали лучше, чем он, Гамалей. Придется спешно отвинтить от большого рефрактора окуляр, уложить его в ящик, обложить паклей или соломой, спустить в подвал. Так же надлежало поступить и с другими хрупкими инструментами поменьше.
Дмитрий пошел собирать надежных людей из низшего персонала обсерватории — эти все остались на месте. Комиссар спустился в Подгорное Пулково и привел пятерых красноармейцев — молодых парней, широкоскулых, о монгольским разрезом глаз, плохо говорящих по-русски.
Над Пулковом стояла темная ночь. Дождя не было, но с деревьев, оседая на них, падал крупными каплями туман. По обсерваторскому двору взад и вперед бродили фигуры с фонарями «летучая мышь». Пять башкирских парней в шинелях, несколько старых служащих обсерватории, член-корреспондент Академии наук Гамалей и комиссар 1-го батальона стрелкового полка Митрофаи Григоров спасали сокровища русской науки от гибели.
К утру все было закончено.
Профессор Гамалей поднялся к себе в кабинет. Тут еще слегка пахло солдатскими сапогами, шинелями. Он подошел к столу, перелистал исписанную стопку листков своей работы о «Новой Aquilae». Странное удовлетворение росло у него в груди: он, Гамалей, спас объектив работы Альвана Кларка, знаменитый пулковский объектив, от возможной опасности!