Ночь была глухой и черной — настоящая октябрьская волчья темнота. Неба совсем не ощущалось — такие по нему неслись низкие и непроницаемые тучи. Ни впереди, ни позади — ни одной отметины, ни огонька, ни признака того, что где-то тут сосредоточены люди, сотни и тысячи людей.
Посмотришь вперед, в сторону врага, кажется: да чепуха это все! Никого нет и не может быть там, в холодных чернилах осенней полночи, в пустых полях, в покинутых жителями деревеньках… Если бы был хоть один человек — неужели же этого нельзя было бы заметить?
Но остановишься, обернешься назад, туда, где заведомо затаились твои друзья, твои боевые товарищи, и видишь — и там такая же пустота, тот же дикий перебег ветра по голым полям, та же тьма и безмолвие… Значит — нельзя верить этому всему…
Когда впереди на чуть заметном просвете неба замаячили крыши Разбегая, Лепечев остановил взвод и вдвоем с огромным хмурым белорусом Мулярчиком двинулся дальше ползком по сырым канавам.
Не доходя сажен пятидесяти до деревенской околицы, они залегли: впереди послышалась человеческая речь, какой-то скрип…
Деревня лежала от Лепечева к западу. Дорога через нее проходила с юга на север. И после четверти часа неподвижного наблюдения ему стало ясно: оттуда, от Ропши, с великими предосторожностями втягивается в Разбегай и, поводимому, останавливается в нем на ночевку какая-то крупная вражеская часть.
Посовещавшись с товарищем, Павел отправил его, также ползком, обратно, к взводу: надлежало срочно известить о слышанном командира отряда… Сам же он сошел с дороги в сторону, продвинулся несколько южнее, наткнулся на небольшой овражек, шаг за шагом прошел по нему, приближаясь все больше и больше к шоссе, и наконец оказался в густых ольховых кустах под невысоким мостиком на той дороге, по которой двигалась неизвестная часть.
Противник передвигался очень осторожно, стремясь во что бы то ни стало сохранить в тайне свой марш. Но все же здесь, в глубоком своем тылу, он, очевидно, не опасался чужого глаза. Солдаты, идя, разговаривали, правда вполголоса… Иногда слышался окрик: «Кто курит! Сказано — не курить, господа…»
Лепечев замер на дне своего овражка, услышав это «господа». Значит он наткнулся на один из отборных белых полков, видимо, состоящий в большинстве своем из юнкеров и офицеров…
Чужие ноги равномерно топали у него над головой. Иногда на него сыпалась сквозь щели моста дорожная труха… Ничего, ничего, ваши благородия! Ничего, посидим, подождем! И не по стольку сиживали…
— Валерий! — проговорил внезапно совсем над ним молодой еще звонкий голос. — А Виктора Вишнецова рота — тоже с нами в этот Разбегай идет?
— Ну да, в Разбегай! — ответил ему такой же молодой басок. — Держи карман! Их батальон в какой-то, чёрт бы его драл, Велигонт, тут же, рядом… Тоже — названьице! Будут там броневиков ждать…
Осторожно выбравшись из олешняка и лозняка, Павел Лепечев сначала шаг за шагом, а под конец чуть ли не бегом достиг места, где он оставил своих, и, сняв их с постов, повел к штабу.
* * *Сведения, поступившие от его взвода и от других разведывательных партий, были сопоставлены и изучены. Стало ясно, что времени нельзя терять ни минуты… Надо или немедленно отходить на более прочно подготовленные рубежи, или действовать, памятуя, что «промедление — смерти подобно…». Командир и комиссар отряда морских курсантов предпочли второй путь. Было решено произвести молниеносный и неожиданный удар обрушиться на врага, как снег на голову, и разгромить его еще до того, как обеим сторонам станет в точности известна сила и численность противника.
И опять — та же непроглядная тьма, те же где вспаханные, где шуршащие щетиной жнива вязкие от осенних дождей поля… Холодная вода хлюпает под ногами. Лозовые кусты стегают по лицу мокрыми голыми прутьями. Пахнет где грибом, где недавно замоченным и разостланным по пожне мужицким льном, где болотной ржавчиной… Кажется — только волкам и жить в этой глуши, в этой осени, в этой пропитанной влагой непрогляди. А вот — поди ж ты, как мила она твоему сердцу, как до боли сжимает его даже самая мимолетная мысль о разлуке, об утрате этого всего — Родины!
Теперь Павел шел не один. За ним двигались в черной ночи бесшумные незримые тени в черных бушлатах. Моряку труднее, чем пехотинцу: на ногах — не высокие сапоги, а ботинки; широкие брюки намокают. Днем черная одежда выдает издали… Правда, ночью это не так уж заметно…
Совершенно скрытно отряд приблизился почти вплотную к плетням на разбегайских огородах. Последние полверсты кто пробирался по овражкам, кто просто полз по земле по-пластунски. Потом залегли в полном молчании.