Над смутными очертаниями деревни, над купами каких-то берез или лип возле ее усадеб, над влажной колеей дороги нависла глубокая тревожная тишина… И — ни огонька, ни движения, ни даже тявканья собаки… Может быть, это хорошо; может быть, они спят там, на спокойной ночевке?..
А может быть — наоборот: они тоже выслали разведку, перехитрили нас, затаились еще глуше, еще плотнее, и…
Тишина… Тишина… И внезапно, как удар грома, как ночной вихрь, стремительный бросок вперед; в темноте, в никому не известные деревенские улицы, между чьими-то гумнами, среди каких-то сараев, по грядам огородов, по воде никогда не виданных чужих луж…
Жалко стукнул, почти не раскатившись, одинокий выстрел белого часового… Поздно! Поздно, голубчики! Поздно, сукины дети!
Страшны такие короткие, яростные схватки в ночи… Кто-то выскакивает из темной бани под вязовым деревом… Выстрел, вскрик… Дальше, дальше…
Топот ног раздается по улице, тяжелое дыхание… Затрещал плетень, плеснула вода… Хриплое ругательство: «Врешь, не уйдешь, беляк проклятый!», «Товарищи, товарищи! Справа в прогон побежали! Сюда, сюда!», «Господа офицеры! Ливенцы, ливенцы, стыдитесь…»
И потом все покрывающее, вдвойне страшное в непроглядном мраке: «Полундра, братишки! Ур-р-рааа!»
За какие-нибудь полчаса роты лучшего ливанского офицерского полка Юденича, нашедшие ночное пристанище в деревнюшке Разбегай, были уничтожены почти начисто. Мало кто сумел прорваться сквозь курсантские цепи, добежать по буеракам до соседнего Велигонта, сея там ужас, панику, переполох: «Моряки! Матросы… Все погибло…»
Еще меньшее число испуганных, бледных, вывалянных в грязи, изодранных на деревенских изгородях людей попало в плен… Их колотила та же знакомая уже Лепечеву лихорадка, озноб, в каком бился месяца два назад потомок адмирала Нэпира на Кронштадтском рейде… С ужасом водили они тяжелые одурелые глаза вслед за каждым проходящим курсантом: «Моряки! Красная Балтика… Ну, кончено…»
Над деревней Разбегай занимался рассвет. Комиссар отряда вызвал к себе политруков и особо отличившихся курсантов: надо было немедленно укрепить занятый пункт. Трудно было сомневаться: остатки ливенцев постараются взять реванш, отомстить за поражение.
Так оно и случилось. Когда стало достаточно светло, белые пошли в контратаку. Но силы их были уже надорваны, моральное состояние снизилось, порыв с каждым новым отпором иссякал все скорее.
И вскоре штаб смог донести высшему командованию, что правый фланг советских войск, наступавших на Красное Село, обеспечен надежно и окончательно.
После полудня Павел Лепечев сидел на камне за одним из сараев, дышал всей грудью и смотрел вперед. Ни одного выстрела больше. Никакого движения на той стороне. Неужели — произошел перелом? Неужели — начинается их поражение?
Он сидел, радуясь законному, с боя взятому краткому отдыху, ничтожной передышке; а восточнее фронт рычал попрежнему; там курилась дымом пологая Каграссарская высота. Там развертывались другие, но тоже связанные с этими в одну прочную цепь события…
Глава XXXIII КАГРАССАРЫ
Утром двадцать третьего на участке 1-го Башкирского полка чуть было не случилось страшное.
Полк по кустистой и болотистой равнине, западнее станции Горелово, выходил к поднимающейся над ним Каграссарской горе перед Красносельскими лагерями. Она вся дымилась, грохотала выстрелами. И все же цепи башкир, редея, шли вперед. К ночи были захвачены деревни Большое и Малое Пикко — груды тлеющих бревен, развороченные артиллерией постройки.
Штаб полка ночевал в финском Койерове. На рассвете командир выдвинулся со связистами к самой передовой, в болото. Одна рота расположилась в резерве, в первом снизу овражке на склоне Каграссар.
Около восьми утра комиссар Мельникова по кустам доползла до этой роты: люди готовились сменять бойцов первой линии. Было еще темновато и тихо. И внезапно, как раз в тот миг, когда, спустившись в овраг, Мельникова собрала вокруг себя свободных бойцов для короткой беседы, высотка сразу снова ощетинилась огнем и грохотом. Стрельба нарастала с каждой секундой. Заговорили орудия белых. Потом сверху покатилось хриплое «ура».
Антонина Мельникова взбежала на край овражка: что это?
По склону горы с юга надвигались три, четыре, пять цепей противника. Рота? Две? Больше!
Было видно, как по нашим, прочно державшимся доселе в Большом Пикко, хлестнули два пулемета… Передовые взводы башкир дрогнули, стали отходить, потом, не выдержав прямого огня, побежали… Прорвут, сейчас прорвут фронт! Нельзя допустить их до шоссе. Стойте, братцы, стойте!