— А что, девочка… — спросил Федоров, как только Феня рассказала все, — сколько там их народу?
— Ребята говорили — человек пятьдесят…
— Ну? — Федоров вопросительно взглянул вокруг. — Ну, как, военспецы?.. Что можно, чего нельзя? Ведь давно собираемся!..
— Да уж поднадоело зря в яме сидеть… — сказал кто-то.
— А чего сидеть-то, чего сидеть? — вдруг горячо заговорил Степан Ершов. — Это пущай тыи (он говорил по-псковски, не так, как говорят под Лугой) сидят, кто на чужой сторонушке вдоль горюшка не ходил. Пущай тыи сидят, кто сам у белых не был. Не видел, чим они живы. Не пробовал ихней сладости. А меня, братки, уже не обманешь. Мне теперь ночью, во-снях покажи: гляди, Степан Ершов, — белый! Я и тут его камнем в лоб…
— Скобской-то «песоцыной»? — посмеиваясь, произнес Давыд.
— А и скопской! — задорно ответил дядя Степа. — Что ж, лужские хуже скопских? Оны, брат, тоже полированные! Тут уж, брат, видать, ни скопских, ни лужских не остается. Тут, брат, у всех одно: бей белую змею, пока дух с ей вон. Чтоб всё ейное…
— Верно, правильно, Степ! — заговорили многие.
— Да чего ты разошелся, Ершов. Быдто с тобой спорит кто? Надо итти!
— Я и говорю — итти! — не унимался Ершов. — Пятьдесят человек. А у нас — тридцать винтовок. Да два пулемета. Патронов — тыщи… Зайдем, я располагаю двумя партиями… С двух сторон… Вот было один раз у нас под Верденом, французским городом…
— Ну, ну Верден! — похлопал его по плечу Давыд. — Не увлекайся, горячий! Торопиться не надо. А то упустим все… Поднимайте ребят!
Фенечка стрелой пустилась домой.
* * *Двое спасшихся из Вёдрова и добежавших до Луги «фуражиров» рассказали белому уездному коменданту ужасные вещи.
В сумерках, когда часть конвоя уже стала вытягиваться с обозом из деревни, на них с двух сторон обрушился сильный красный отряд, по крайней мере человек двести, с пулеметом. Он сразу же разрезал белых пополам, у самой деревенской околицы. Часть была загнана в деревню и перебита по избам. Другая часть прижата к болоту под горой, истреблена пулеметным огнем. «Господин поручик Чечетов убит штыком в первой же свалке. Господин военный чиновник Родион Прокофьевич Панков, заведующий снабжением, захвачен в плен и уведен в неизвестном направлении…»
Оба беглеца упали с самого начала в глубокую «копанку», в мочило на огороде, и пролежали там, в воде, пока все не кончилось. На их глазах мужики свалили хлеб, сено и картошку в один из сараев. По деревне долго ходили с фонарями. Потом отряд ушел. Но из нескольких слов они поняли, что его местные сообщники скрываются где-то неподалеку, в каких-то «корповских пещерах».
Господин уездный комендант в тот день был и без того в скверном настроении. Ничего удивительного: Орел отдали красным… Тут — топчемся на месте, как ослы.
Однако делать что-то было надо. Пещеры! Что еще за пещеры!? Теперь по всему городу раззвонят: партизанщина! «Партизанщины» комендант (да и белые вообще) боялся больше всего на свете.
Комендант быстро сообразил, что, повидимому, столь большой и хорошо организованный отряд не может скрываться где-то в одном месте. 200 бойцов! Пулемет! Шутка сказать! Но его штаб действительно мог прятаться неподалеку в лесу. Ко Гдову здесь буквально медвежья глушь… Вчера из тюрьмы опять бежали двое коммунистов и — как в воду канули… Еще, того и гляди, сделают налет на город — расхлебывайся потом! Да и Панкова жаль: толковый, расторопный, знающий человек.
Комендант отдал приказ: реквизиции на пару дней приостановить; в Корпово направить небольшой карательный отряд, хорошо вооруженный, под командованием поручика Данилова-второго; взять проводников; осмотреть эти чёртовы «печоры». Почему о них, кстати сказать, никто в городе ничего не знает?
26-го числа двадцать пять стрелков под командой поручика Данилова-второго прибыли в Корпово с утра. Созвали сходку в бабиной Фениной избе.