— А старший, Васятка, где?
Тетя Дуня сразу пригорюнилась. Старший, Вася, в марте вдруг бросил все — школу, дом, книги — и через две недели обучения пошел на фронт под Ямбург.
— Ну вот, тетя Дуня! — сказал, покачав головой, Зубков. — Подумаешь! Чего же тут горевать-то? Радоваться надо.
— Убьют, Кирилл Кириллыч…
— Ты смотри — через год не явился бы к тебе сын командиром… С наградами! Эти награды — кто их выдает-то? Опять же рабочий класс. Это понять надо. А Ямбург — что ж, участок тихий. У нас вон недавно на заводе выступал на митинге член Военного Совета армии… Так он так объяснял, что эстонский фронт и фронтом считать нельзя. Там вроде как караульная служба по границе… Погоди, да у меня ж сегодняшняя газета есть. Что там про Ямбург говорится-то? Вот. Видишь? «В районе Чудского озера флотилия противника обстреляла Гдов артиллерийским огнем…» И все. Ничего нет больше. Значит, дела там, сама видишь — тихие!
Как его помнила Евдокия Дмитриевна, всегда этот живой коренастый человек приносил с собой успокоение, уверенность, ясность. Он не балагурил, не шутил, говорил просто, твердо, убежденно. И вокруг него сразу же становилось светлее, как в тот давний слепой и серый день 9 января 1905 года, когда его, еще совсем молодого парня, наполовину привел, наполовину принес вечером к себе в дом Григорий Федченко. Привел оттуда, со страшной Дворцовой площади.
В тот вечер, четырнадцать лет назад, Кирюша Зубков был бел, как бумага, белее бинтов, закрывавших пулевую, ужасную рану на щеке. Глаза его лихорадочно горели, руки дрожали. Его бил озноб. И все-таки он криво улыбнулся одним углом рта, увидев Дунечку Федченко.
— В… в… вот, хозяйка! — кое-как пробормотал он тогда. — Извиняюсь за пачкотню… Глупость сделал: царский гостинец хотел на лету проглотить! Поймать-то поймал, а выплюнуть — не сумел…
И сейчас Евдокия Дмитриевна успокоилась.
— Годы тебя не берут, Кирилл Кириллыч. Все такой же… Спокойный…
Зубков заходил по низеньким, чистеньким комнаткам Григорьевой квартиры; как всегда, преувеличенно разахался над множеством фотографических снимков на стене. «Убейте — не разберу, кто у вас тут кому брат, кто сват, кто зять, кто шурин. Федченки, Лепечевы… Это как нас в кружке студент Петр Степанович учил: «родовой быт!»
— Да, кстати! — вспомнил вдруг он. — Ехал сюда — Ефремова-старика на Дюфуре видел, Николая Ефремыча. Кланяться велел. Крепкий старик. Большие дела на заводе делают. Галечка — докторшей в отряде… И интересная вещь: генерала-то нашего, Жерве Николая Робертовича знаете? Так вот с ним какая история: генеральша с дочкой за границу метнулась, а он сам и Левка, младший, тут. Тут сидят. Работают! Не все же, значит, из интеллигенции на ту сторону гнут; есть и из них честные люди!.. Ну, тетя Дуня, я пойду к воротам, покурю…
Тетя Дуня открыла окно.
Зубков сидел курил. В холодном воздухе от его папиросы-крученки медленно подымались большие синие клубы. Поднимались и точно замерзали в недвижном воздухе: один здесь, другой над канавой, третий уже над пустырем.
— Я что слушаю, тетя Дуня! — с удивлением сказал он. — Свиристит кто-то у вас в кусту. Неужели соловей?
Евдокия Дмитриевна засмеялась.
— Соловей! Верно, Кирилл Кириллыч. Тихо у нас, как в деревне. Вот и поет!
— Да ведь холодно.
— Что ж что холодно? Время его пришло. Как хотите считайте — второе мая по-старому. Вчера Еремей-запрягальник был. Сегодня так и зовут: соловьиный день. А завтра по-старинному Мавра-молочница — зеленые щи на стол ставь… Вот он свое время и знает, Кирилл Кириллыч. Ну, а что в газетах еще пишут-то?..
Кирилл встрепенулся.
— Да как тебе сказать, Дунечка? Разное. Вот — слыхала, наверное, Колчаку как всыпали под Бугурусланом. Колчак, брат, не шутка; у него армия была как следует, а вмазали и ему. Это большое дело!.. Ну, что ж еще? Вот на юг глядеть надо в оба… Там другой генерал, Деникин, зашевелился — не простая вещь. Батька еще какой-то бунт устроил, Григорьев… атаман на чужой карман… Ну, этого-то сразу приткнут…
— А у нас-то что, в Питере? Все осадное положение? Ночью-то по улицам нельзя…
— Осадное. Ну как же? И правильно. Это, видишь ты, из Финляндии какая-то армия к нам явилась… За Ладожским озером. Да вот именно — не пойми чья. Финны за свою не признают, уводить к себе не хотят, а она — сюда лезет. А ведь недалеко Олонец-то! Вот и осадное. Но это, по делу, как в «Петроградской правде» пишут, — не больно большая угроза. Главное, тетя Дуня, Колчак да Деникин. Там, пишут, главная опасность… Эге! Никак Григорий Николаевич?
Издали по скрипучим уличным мосткам донеслись поспешные шаги. Григорий Николаевич Федченко возвращался домой.