Некоторые высшие командиры из бывших офицеров внезапно исчезли, пропали, точно их и не было никогда. Где комбриг? Где комполка? Неизвестно!.. Комбаты, комроты, командиры взводов превратились в совершенно самостоятельных начальников. Никто не знал в точности, где враг, откуда грозит опасность, куда надо отступать. Все только чутьем понимали одно: надо отходить как можно медленнее, задерживаться, огрызаться на каждом шагу. И они огрызались, как могли. Но в полках, в ротах, в обозах уже шептали: «Измена! Продали нас!»
В эти дни штаб Западного фронта запросил Седьмую армию о происходящем. Седьмая в свою очередь запросила Ямбург, шестую дивизию. Оттуда пришел равнодушный, спокойный ответ: «В случае дальнейшей активности противника предполагается нанести ему удар во фланг батальоном резерва со стороны деревни Втроя».
Человеку переломили хребет, а врач, пожимая плечами, говорит, что в случае, если у него заболит голова, надо положить ему компрессик на лоб. Что надо думать о таком враче?
Однако высшие штабы сочли совершенно достаточным этот батальонный компрессик. На широко задуманный удар по Красному Питеру они ответили жалким тычком в бок. Зверский удар долго обдумывали и готовили Англия и Америка. В нем приняли теперь участие Эстония и Финляндия. Верховный правитель белой России адмирал Колчак возлагал на него последние надежды. Старый и опытный вояка, Юденич в чистеньком Гельсингфорсе разрабатывал его план, окружал Петроград со всех сторон, как клещами. И против всего этого бросили батальон резерва!..
Батальон этот был смят и раздавлен без всякого труда. Белая река перекатилась через брошенный в ее русло прутик. И когда шестнадцатого числа в типографиях газет набирали новую очередную сводку: «На фронте Нарва — Гдов. Под натиском противника наши части отошли на новые позиции», на линии Нарва — Гдов никакого фронта давно не существовало. Не было никаких позиций. Не было там и частей, если понимать это слово так, как его понимают сводки.
К утру шестнадцатого Вася Федченко вместе с нестройной, измотанной массой бойцов вышел на маленькую станцию Веймарн, километрах в пятнадцати от Ямбурга в сторону Гатчины.
На станции было еще пусто и тихо. У двери вокзальчика большой градусник показывал четыре градуса тепла. Положив на перрон части разобранного пулемета, Вася и все его товарищи заснули возле них, как убитые, на мокрой, холодной земле. И хорошо сделали, что выспались. Потому что телеграфы глубже в тылу все еще выстукивали лживые реляции. Это было неслучайно. Эта ложь была кое-кому нужна. И в белом тылу и в красном.
* * *Григорий Николаевич отвел Зубкова под руку в заднюю комнату. Он запер за собою дверь, сел против товарища к столу:
— Ну, брат, что ж? Получил письмо?
— Получил.
Зубков вынул из нагрудного кармана, из записной книжки, вчетверо сложенную бумажку.
— Так! Получил. А что же ты про это думаешь?
— Что думаю? А что я могу об этом думать? Безобразие. Паника что ли?
— Нет, ты мне так просто не отвечай: паника. Пустяки, паника! — вдруг вскипел Федченко. — Ты мне объясни, как это может быть? Я, числа десятого еще, получаю распоряжение: сделай, Федченко, то-то, то-то и то-то… Что я — первый год рабочий? Я, брат, прикидываю так и этак: ясно! Факт. Разве я не вижу, к чему дело клонится? Дело клонится… к эвакуации питерских заводов! Это выговорить надо! Уж раз начинают подсчитывать, сколько станков в цеху, да сколько под них платформ пойдет… Что ж это — спроста? А ты понимаешь, чем это пахнет? Путиловский эвакуировать? Обуховский завод закрыть да перевозить? Арсенал — на платформы? Патронный сворачивать? Ты видишь или нет, к чему дело-то ведут? В такое время половину военной промышленности одним махом прихлопнуть! Чем это пахнет?
Зубков поднял голову. Очень внимательно он посмотрел в глаза Григорию Николаевичу.
— Предательством пахнет, чем же еще? — тихо сказал он. — Не бойся. До твоей записки понято.
— Ну, а что делать?
— Видишь… Делать? Ведь покуда что еще не видно, чтоб начиналось… Покуда еще так, разговоры… Прихлопнут! Не позволят!
— Поздно хватимся, коли дождемся дела! Ты пойми: разговоры. Ведь ежели такие разговоры есть, — значит, их кто-то начинает. Значит, какая-то гадина это в башке держит. И не мы с тобой. Высоко сидит! Значит, она их и в партии норовит провернуть, и в Совете. А шляпы, моргачи глазами хлопают: специалист советует. Ты понимаешь, кто такое распоряжение дать мог? Опять же — не мы с тобой!