Вася Федченко нахмурился, потом улыбнулся было, но сейчас же опять нахмурился. Тотчас затем, однако, он снова засмеялся. Да и верно, ведь было смешно. Взвод! Правда, растрепанный взвод, а все-таки человек около двадцати. Из них пятнадцать вооруженных бойцов, здоровых людей с винтовками. И пулемет. А он, Федченко Василий, рядовой пулеметной команды 53-го стрелкового, самый младший из всех: девятнадцать лет, да и то не полных. И вот теперь все двадцать смотрят на него с вопросом и с надеждой; все ждут, что он скажет, хмурятся, когда он насупится, подмигивают, когда он улыбается. Почему? В чем дело? Может быть, в том, что у него карта и компас?
— Ну, чего ты, Карпов, чушь несешь?! — все еще прислушиваясь, сказал Вася. — Не слышишь? Это же осина шумит, листья… Послушай сам!
Бородатый человек растерянно поморгал глазами, наклонил голову туда, сюда… Потом он виновато заулыбался.
— А ведь и верно, товарищ Федченко… верно! Это листочки, видать, балбочут… Вот, скажи на милость… Пуганая-то, как говорится, ворона…
Все восемнадцать или двадцать человек, подойдя вплотную, смотрели теперь на него, на Васю. Трое из них были его «собственные», однополчане и пулеметчики: вот Бароничев, пскович; он надел на шею, как ярмо, станок пулемета, он придавлен этой тяжестью книзу, к земле. Еще бы: второй уже день несет, никому не уступая! Вот Петя Шарок, дальномерщик; за плечами у него тяжелый двухпудовый ствол; а тот, окрученный вдоль и поперек всеми патронными лентами, какие удалось захватить при начале отступления, — приятель, наводчик Стась Гусакевич.
Рядом стояли и сидели новые, других частей люди; даже имена их были еще не совсем известны Васе; правый — стрелок с забинтованной левой рукой — это Короткий, белорус; сидит на пне Гаврила Семенович, совсем уже пожилой человек, из ямбургского рабочего отряда. Других Вася знал и того хуже.
Человек пять из них присоединились к пулеметчикам сразу же за околицей этого проклятого Керстова, как только началась паника. Шел отчаянный непонятный бой вразброд: спокойно отступавшие до этого по дороге на Керстово части были встречены здесь с тыла белогвардейскими пулеметами, сбиты, рассеяны, отброшены в лес.
Кое-кто, вынырнув из болотной гущары, подошел позднее — возле гнилой речушки Суммы, в бору за деревней Лоузна, невесть где.
Люди вдруг появлялись из мрака. Подходили крадучись, нерешительно, с оглядкой. Один, оказывается, шел, держась поодаль, хотя и рядом со взводом, по лесу часов восемь; все присматривался, все никак не мог определить, свои или белые. Потом решился — увидел в Васиных руках карту, компас — и рискнул — вышел.
Последним — на большую удачу отрядика — сегодня на рассвете где-то около глухого лесного озерка, юго-западнее Лошковиц, пристал высокий и хмурый рыжий человек в огромных сапогах-осташах, с охотничьей двустволкой за плечами, в заячьей шапке с наушниками, несмотря на лето. Лесник из Тикописи, возле Ямбурга, он ушел от белых вместе со 1171-м полком, потом отстал и выбился на эту дорогу. Он отлично знал всю местность вокруг километров на сорок радиусом: исходил всю ее зимой на лыжах, охотясь за белкой. Он сам вызвался быть проводником и посоветовал держаться лесных путаных троп на Копорье. А с ним — это особенно удивило и даже растрогало Васю — пришла и его дочка, такая же высокая, как отец, девушка с медно-рыжими волосами под серым платком, в таких же, выше колена, осташах и, главное, тоже с охотничьим ружьецом за спиною.
— Урболайнен, Петр Абрамов… — покашливая и хмурясь, сказал лесник Васе утром.
— Урболайнен, Мария Петровна! — хмуро буркнула девушка и тоже слегка кашлянула.
— Дочка наша, — пояснил лесник.
— Охотники мы… — добавила она. — Вепсы… — Потом оба они надолго замолчали.
— Надо скоро уходить от всякий этот сволочь… — произнес отец уже полчаса спустя, закуривая самодельную трубку.
— Да-а… Надо сё лесом, лесом… Правей Ламоха, правей Прогоша, правей Кербукова — на Копорье… Вот так… — подтвердила девушка.
Теперь к вечеру это неведомое им Копорье должно было быть уже близко…
* * *Вася полез за обшлаг шинели, достал карту-десятиверстку, вынул из кармана компас.
Две черные линии — дороги — сходились на карте в одной точке — в Копорье.