Пространство между ними было отчасти закрыто зеленой краской — тем самым лесом, по которому они шли; отчасти же оно белело пятнами полей. «Да, да!.. Вот мы где-то тут, уже недалеко от опушки… Теперь все зависит от того, кто сейчас в этом Копорье. Наши или…»
Надо было во что бы то ни стало разведать, что делается там, влево, за тонкой стеной леса на открытом поле у неизвестных бойцов деревень Кербуково, Новоселки.
Алые солнечные лучи вдруг исчезли, точно их смахнул кто, — очевидно, с запада поднималась туча; в лесу сразу стало мрачно, жутковато, сыро.
— Дождь, гляди, на ночь опять не пошел бы! — устало сказал кто-то из людей.
— Эх, теперь бы в деревню войти! — откликнулся другой. — В изобку… Поесть бы…
Да, надо было торопиться. Все устали.
Вася подозвал к себе Стасика Гусакевича и лесника Урболайнена.
Поглядев на карту, они решили твердо: бросаться прямо из леса на дорогу нельзя никак. Еще днем девушка, дочка охотника, отделясь от отряда, зашла, точно случайно, на какой-то заброшенный в лесу хуторок. На хуторке ничего в точности не знали, но слышали, будто на днях с моря, за Копанским озером, пристали чьи-то корабли, финские или эстонские, кто их знает. С кораблей вышли какие-то нерусские люди, очевидно, белые. Они прогнали с побережья наших и теперь идут сюда, к Копорью. А вчерашней ночью на шоссе за Маклаковом, к Ламохе, слышна была бесконечная суматоха: гремели колеса, шло много народу, кто-то стрелял, что-то кричали.
Все это смущало. Вася долго тер себе подбородок, внимательно вглядывался в зеленое поле десятиверстки, точно спрашивая ее, что делать-то, карта, а?
Но ждать было нечего. Карта ничего не могла сказать. Компас тоже. Здесь нужен был совсем другой компас — своя голова.
И вот часов около девяти вечера двадцать первого мая 1919 года пулеметчик Василий Федченко, только что, уже на фронте, принятый в партию, возглавлявший теперь отряд отступающих бойцов 6-й стрелковой дивизии, решил оставить своих людей в лесу со знающим местность проводником, с Урболайненом. Вдвоем с товарищем он пошел на короткую разведку.
Они взяли слегка влево от того места, где остановился взвод. За узкой полосой смешанного леса оказалась поляна (скирда прошлогоднего сена косо стояла на ней), потом опять пошла лиственная лядина, роща — из тех, в которых любит расти серый гриб подберезовик. Осторожно, крадучись, они пересекли ее и вдруг остановились.
За рощей, повидимому, была дорога, — должно быть, шоссе. Оттуда донесся тревожный звук. Не шорох листьев, не стрекот сорок, как давеча, а быстрый конский галоп… Ближе, ближе. И как будто не очень много всадников?..
Прячась за низкой ольховой порослью, разведчики подобрались совсем близко к дорожной канаве и залегли.
В смутном сумраке они вдруг увидели на дороге две конные фигуры. Всадники миновали поворот, взметнули целую кучу брызг из большой лужи на шоссе и, резко одернув коней, остановились напротив Васиного «секрета».
Секунду или две верховые прислушивались, поворачиваясь во все стороны на седлах.
Кто это? Наши или беляки? Ничего не разглядеть.
Сердце и у Васи Федченки и у Гусакевича забилось так, что страшно стало: не слышно ли его стука на дороге?
— Ну что же, комиссар, — сказал вдруг низкий, басистый голос с хрипотцой, и Вася, вздрогнув, легонько ткнул локтем Гусакевича в бок. — Пока что все тихо! С этой стороны — ни черта! Значит, пожалуй, ночь — наша. Конечно, канителиться нечего. Надо все, что можно, эвакуировать заблаговременно… По-моему, наше первое дело теперь — оторваться начисто от врага, раз такой мешок вышел. Иначе худо!
— Я большего безобразия никогда не видел, — сердито и горячо отозвался второй. — Кто справа, кто слева — ничего не разберешь. Нет, как хочешь, друг, изменой пахнет… Закурить есть? Пора обратно ехать!
Чиркнула спичка; сначала она затлелась маленьким бледноголубым пламенем, потом от нее повалил густой вонючий дым, и комиссар отшатнулся от этого дыма на седле, точно от облака ядовитого газа.
— Тьфу! — закашлялся он. — Тьфу ты пропасть!..
Вспыхнул яркий огонь, и тут Вася Федченко сразу с восторгом увидел все, что ему было нужно: милую красную звезду на околышке комиссарской фуражки и широкое скуластое, знакомое лицо. Лицо известного человека, командира второго батальона Абраменки.
— Товарищ! Товарищ Абраменко! Товарищ комиссар! — громким шёпотом, боясь одновременно и испугать людей, и упустить время, закричал он из кустов. — Товарищи! Свои тут! Повремените чуточек, свои! Пятьдесят третьего стрелкового… Пулеметчики…