— Как сказать! — загадочно проговорил Лишин, нагибаясь и наливая спирт в стаканы. — Пожалуйста, доктор! Причащайтесь, «прозит!» Как сказать, друг милый, как сказать…
Он закашлялся.
— Не «как сказать», а безобразие! Что за типы, что за физии?! Кто этот Шатов? Откуда он? Красный? Так почему же ты тогда при нем так неосторожен?
— Он действительно производит несколько странное впечатление, — принимая из рук Лишина стаканчик, вступил в разговор Щегловитов. — Я, собственно… По какому мы поводу выпиваем, господа?.. По первому впечатлению — какой-то «студент-боевик» из подпольного кружка… Жаргон типичного «товарища»… А по тому, что он говорил, я бы, пожалуй, принял его за нашего… Вернее, не по самим словам, а по тому, что из них неизбежно следует…
Лишин, немного открыв рот, воззрился через пенсне на Володю.
— Как сказать! — заметил он в следующий миг неопределенно. — Как сказать, господин медик!
Константин Лебедев плюнул.
— Слушай, что ты паясничаешь, Боря? Заладил: «Как сказать, как сказать!» Ну, сказывай, девица, сказывай! Мы ведь не за шуточками к тебе приехали. Делай свое сообщение. Правильно: кто этот Шатов, хотим знать! Еще кто был? Черноволосый такой, лохматый, на манер митингового «орателя»… Вилье? Вальди? Как его? И еще там вертелся англичанин что ли, с велосипедом… Полу-Вильбур Райт этакий! Кто они, зачем? Какую-то вы шантрапу пригреваете, чёрт их возьми совсем… И вообще: что у вас тут такое происходит?
Лишин помолчал. Потом, залпом опрокинув в горло стакан, закусил селедкой и хлебом. Лицо его выразило омерзение; с крайней брезгливостью он почистил ладонь о ладонь.
— Я, мой друг, редко паясничаю зря! — назидательно выговорил он. — Тем более теперь. Тебе — что же? Министерский доклад о внутреннем положении! Изволь!
Он еще помедлил, подумал…
— Начать надо с того, что вы, друзья мои, — бурбоны. Офицерики, пешки, ничего не смыслящие в политике. Вон, спросите у дядюшки у вашего, молодой человек, какая разница между большевиками и эсерами… Разве он знает?
— Все одним миром мазаны! — хмуро проворчал Лебедев.
— Как сказать, ваше высокоблагородие! Ей-богу смешно: сидят такие «благородия» и воображают, что политику можно делать чистыми руками, на честность, без мошенничества… Гремит труба: «Проклятые большевики, иду на «вы»! Полковник Лебедев». Деточки! Наивные ребятки! В дурачки вам с нянями на сундучках играть! Ох, как вы мне все надоели, благородные шляпы! — он даже скрипнул слегка зубами.
— Я совершенно так не думаю! — куда более мирно пробормотал Лебедев. — Ну, ну… вали дальше!
Лишин покосился на него.
— Действительно: кто такое Шатов? А ты как думаешь, кто? Ну, да, — бывший анархист, ныне — большевик, доверенное лицо самого Зиновьева… Съел? Ты ко мне лезешь: кто он да кто он, а что я — исповедовать его, что ли, уполномочен? Явлюсь в Комитет Обороны, и так-таки «по-большевистски, ребром»: «Скажите, ангел мой, откройте мне вашу душу: вы — за Ленина или за нас?» Гран-мерси! Я не очень люблю в Чека сидеть, не знаю, как ты… А вот мне другое кое-что известно: товарищ Шатов в апреле был комиссаром бригады на Олонецком фронте. Он — комиссаром, а комбригом — Володя Люндеквист. Чувствуешь? И они вдвоем через два дня на третий слали сюда телеграммки: «Погибаем, спасите! Наш фронт — самый важный! Главный удар на Питер будет отсюда!»
А это — что значит? Значит: «Снимайте с других участков моряков, курсантов, коммунистические отряды… Оголяйте нарвское направление… Гоните их сюда, к нам, в болото, в тайгу…» И сняли немало… Это, по-твоему, как? За нас или за Ленина?
За нас! — ответил он тотчас же сам себе, не дожидаясь реплики Лебедева. — Так, может быть, Шатову этому командование фитиль вставило за панику? Как раз! В первых числах мая Шатов по особому настоянию Зиновьева назначается членом Реввоенсовета Седьмой… И слушок есть — Люндеквиста не сегодня-завтра переведут туда же, начальником штаба… Это — Яльмаровича-то, а? Ты вдумайся, вдумайся! И сообрази: ничего я спрашивать у Шатова не намереваюсь. Зато я смотрю и вижу, и мотаю себе на ус… В писании сказано: имеющий уши слышати, да слышит!
— Ты что же? Хочешь сказать, что Шатов…
— Ничего я тебе пока что говорить на собираюсь, душечка. И другим не советую говорить!
— Нет, убейте вы меня! — Лебедев с внезапной яростью хлопнул себя ладонью по колену, — я этого не понимаю и, видимо, никогда не пойму. Туп, глуп, неразвит! Объясни ты мне, ученый: вот Зиновьев. Так он-то кто же в конце концов? Председатель Коминтерна или такая же редиска — сверху красно, внутри бело — как мы с тобой? Он же — не рабочий. Он же — интеллигент, человек грамотный… Как мне поверить, что он такая уж шляпа: бумажку подсовывают, подписывает. Явную чушь в глаза порют: Олонецкий участок — главный! — верит! Советуют Вольдемара Яльмаровича начштабом делать — делает! Да будь ты проклят: не понимает он что ли? Поверить не могу: немыслимо это!