Василий Иванович настроен оптимистически.
— Все будет, — повторяет он, — со временем.
Кировск — столица могучей державы, которая называлась до недавнего времени комбинатом «Апатит», а теперь стала производственным объединением — тоже «Апатит». Никакого другого названия не придумаешь, да и не надо — жизнь здесь держится на апатите, на его добыче и обогащении. Кроме «Апатита» есть Горпищекомбинат, создающий для общегосударственного хозяйства незаметную продукцию, но для жителей существенную: безалкогольные напитки, варенье, сухие кисели, пряники, блинную муку; есть швейная фабрика, старательно, но не очень качественно шьющая платья, сарафаны, школьные фартуки, мужские трусы, простыни и наволочки; есть фабрика ремонта и пошива одежды, завод по ремонту бытовой техники, завод по ремонту теле- и радиоаппаратуры, комбинат бытового обслуживания, еще кое-какие предприятия. Все они вместе взятые производят продукцию, стоимость которой в десятки раз меньше, чем продукции «Апатита».
И жилья — того самого жилья, которое сейчас для очень и очень многих, особенно молодых, начинающих жить, проблема номер один, — «Апатит», понятно, строит во много раз больше, чем другие предприятия.
Громадна сила «Апатита» — почти все, что есть в Кировске, связано с ним, зависит от него; почти все прошли через работу в нем.
И словно для контраста с этим гигантом, ворочающим горами, существует в Кировске пригородное сельское хозяйство. Уже появился крупный рогатый скот, откармливаются свиньи, блеют овцы и козы, ржут лошади и молчат олени. Выращивается картофель. В Кировске есть возможности для развития сельского хозяйства, тем более, что в сельской местности живут тысячи три человек. Возможности возможностями, но стоит ли? Не проще ли завозить необходимое из теплых краев? Купить, скажем, свои рефрижераторы и возить с Украины фрукты, которые там по деревням летом не знают куда девать, особенно в урожайный год? Решать этот вопрос, конечно, местным жителям и их голове, но мне все-таки кажется, что одно дело фрукты, другое — собственное мясо, молоко, овощи. Свое иметь — надежнее. К тому же есть под Кировском одно из чудес света — ботанический сад, которому в сентябре 1981 года исполнилось пятьдесят лет. В этом удивительнейшем заполярном саду выращиваются сотни растений... Разве это — источник одной только пользы? Разве душа от этого не радуется?
Каждого новичка в Хибинах обязательно везут на плато Расвумчорр — самое высокое место края. Впечатление огромное — безжизненные горные громады, каменные поля, усеянные мелким гравием, плитами, валунами и глыбами, ущелья, горные цирки, отроги, осыпи... Кажется, что тут все возможно — горы могут ожить и превратиться в богатырей, беседующих о вечных предметах, в небе может зажечься несколько солнц, вон там вполне в состоянии приземлиться межпланетный корабль, прилетевший из окрестностей Сириуса. Камни — останцы называются, от величественных и медленных движений природы, наверно, остались — тронуты желтоватым лишайником, кое-где в летнюю пору пробиваются мелкие бледно-синие цветы.
Когда я в первый раз попал на Расвумчорр, день был летний, ясный, и с высоты плато открывались дали неоглядные — казалось, что весь Кольский полуостров у тебя на ладонях. Под светло-золотистым небом сверкали озера и реки, темнели леса, чуть угадывались очертания городов...
Почти физически в Хибинах чувствуешь время. Конечно, не время суток. Это время тут сильно запутано — полтора месяца в году солнце светит, не заходя, а полтора вообще не появляется: белые ночи, темные дни морочат голову человеку средних широт. И не время года — летом в долинах жара, в горах снег лежит и свистит холодный ветер, а зимой все покрыто снегом, только длится эта зима восемь-девять месяцев. И не историческое время — тут никаких сомнений нет, все ясно: вон в этом чистом небе тянется белый шлейф реактивного самолета, вон самосвал-громадина ссыпает в шестисотметровый колодец-дыру ценную породу — такую дыру сквозь всю толщу Расвумчорра пробить люди могли только во второй половине двадцатого века. Не время суток, не время года, не конкретное время наших дней физически ощущаешь в этих горах, а какое-то чистое, бесконечное, сгущенное, можно даже сказать — окаменевшее время, в один миг соединяющее в себе и поверхность Луны, и динозавра, и реактивный самолет, и вечное небо, и тебя самого, и всех твоих дорогих соотечественников.