Вдруг машина неожиданно останавливается, обрывается грохот гусениц, смолкает двигатель, и слышим человеческие голоса, лай собак.
Вездеход подкатил почти что прямо к чуму. Спрыгнув, проваливаюсь чуть ли не по пояс в мягкий, рыхлый снег. Бригадир Анисим Ефимович Юрьев смеется, помогает мне выбраться и ведет в куваксу — саамскую юрту.
— Давно, видать, не были в тундре? — спрашивает Анисим Ефимович.
— Да вроде недавно был, — отвечаю.
— Ваша тундра посуровее нашей, и снег там ураганами утрамбовывает так, что его пилой пилят.
— Это верно, — отвечаю и, низко пригнувшись, вхожу в юрту.
Знакомый запах тундрового стланика, прокопченных десятилетиями деревянных жердей, мерцание костра посередине тундрового жилища. И глазами и разумом поначалу примечаю то, что роднит саамскую куваксу с чукотской кочевой ярангой. Внутри, у стен — оленьи постели, связки ремней, дорожные сумки: оленевод кочевой человек.
А потом, уже усевшись у костра, где почти нет дыма, приглядываюсь внимательнее. Да, саамское кочевое жилище намного меньше чукотской яранги...
— Мы давно не живем с семьями в тундре, — словно отвечает на невысказанное замечание Анисим Ефимович. — Поэтому у нас осталась в обиходе только вот такая небольшая походная юрта. Пробовали разные палатки, да не прижились они у нас. Юрта все же лучше. Прежде всего она делается из подручного материала. Порвется где — запчасти тут же. А с этой палаткой — намучаешься: то одно потеряли, то другое порвалось, испортилось. Да и дух в куваксе наш родной, оленный!
Как и водится среди тундровых жителей, прежде чем приступить к серьезному разговору, нас угостили сначала олениной в разных видах: вяленой, мороженой и вареной. Затем, уже за чаепитием, я задал свой главный вопрос Анисиму Ефимовичу и его товарищам по бригаде: каким они видят будущее оленеводства на Севере.
— Ну вот, заговорили о будущем! — усмехнулся Анисим Ефимович. — А ведь еще недавно рассуждали так: последние дни доживает в тундре северный олень... Мы, правда, несогласны были, да нас и не спрашивали. А вот недавно спросили. И очень серьезно. И постановление приняли по экономическому и социальному развитию. И вот что я скажу — пока есть тундра, олень должен быть! Здесь все создано именно для этого животного. Это одно. Есть еще другое соображение: мы только-только начинаем постигать возможности этого уникального по всем статьям северного животного. Олень еще много может дать. Только маленькая добавка перед убоем, и выигрыш на пятнадцать, а то и двадцать килограммов. Раньше ведь считалось, что оленя вовсе не надо баловать. Как был он сам искателем своего корма, пусть таким и будет. Но это немножко не так...
Потрескивал костер, дым уходил в конус, в светлый кружок в вершине куваксы-юрты, иногда до нашего слуха доносился отдаленный глухой шум, едва уловимое дрожание земли — свидетельства близости многотысячного оленьего стада.
Оленеводы и вообще тундровые жители не отличаются многословием, а уже если дело касается чувств, тут и вовсе трудно рассчитывать на откровенность.
Нужно долго пожить среди них, чтобы ощутить и понять то трепетное отношение, которое носит в своем сердце оленный человек к тундре, ко всей окружающей природе. Он получает то, что мы называем эстетическими радостями, не через искусство, хотя и это ему теперь доступно, а через непосредственное общение с природой. Он видит самые прекрасные краски восходов и закатов не на холсте, оправленном в золотую раму, а наяву, в обрамлении живой тундры, живой растительности, живой текучей воды и снега. И музыка для него — пробуждение весенней природы, когда гомон птиц заглушает журчание ручьев. И сами эти ничем не загроможденные просторы, прекрасные дали, открытость, сам воздух, кристально чистый, напоенный запахами трав и цветов, — разве не радость? Кто-то однажды высказал глупую мысль о том, что тундровые цветы не пахнут. Правда, если пользоваться привычным восприятием, то они действительно «не пахнут». Правильнее сказать — они источают аромат, тонкий, едва уловимый, возможно, и слишком слабый для обоняния, привычного к резким, сильным запахам южных цветов.
Несмотря на нынешнее стремление многих людей переменить привычное место жительства, в душе каждого уехавшего остается внутренняя тоска, которая время от времени приводит человека на старое место, возвращает к самому дорогому для него месту на земле — к отчему краю. Ну а те, кто был верен зову родной земли, остались вместе с оленями и тундрой, до недавнего времени свою привязанность прятали за напускным безразличием и внешним критическим отношением к самому себе и к своему занятию. И только теперь, когда с людских глаз вдруг спала или начала спадать радужная пелена призрачных преимуществ городской жизни, люди тундры как бы заново распрямились и гордость свою перестали прятать. Да, человек тундры, быть может, пока еще, как никто другой на нашей земле, живет в более или менее полном согласии с природой. И это его положение с каждым годом становится все более ценным и важным.