Через два дня я снова приехал на рудник и пришел к Василию Петровичу. Мне показалось, он ничуть не удивился...
Можно бы расписать, какой же он с виду — Мысов, какие у него глаза, как он одет, какие волосы. Но все это мало о чем говорит, да и внешне Василий Петрович выглядит вполне обычно. Правда, он не располнел к пятидесяти, как многие. Среднего роста, подтянутый, глаза внимательные и добрые. Голова совсем седая. Но опять же дело не в этом.
В кабинете, на столе, я увидел какие-то схемы и журнал «Новый мир». Меня это заинтересовало, я спросил, что он читает. Василий Петрович оглядел книжку, сначала спрятал ее в стол, а затем только ответил, что давал читать и ему вернули, что в этом номере напечатан «Дом» Федора Абрамова. Мне вдвойне стало интересно, потому что я читал небольшие статьи, в которых автора пытались уколоть. И то, мол, не так, и другое не совсем, а там вот слово неточное...
И я спросил Мысова, как ему показался роман.
— Ничего лучшего в последнее время не читал, — сказал Василий Петрович, взглянув на меня, — о деревне писали и другие, но такой боли за нашу землю, за всех нас нет ни у кого. Поверьте мне.
И тут же рассказал мне о том, как однажды встретился с Абрамовым в родных местах. Оказалось, они земляки... Встретились — и Василий Петрович не подошел к Абрамову. Я спросил:
— Почему, что помешало?
— Ходит человек, смотрит, думает о чем-то, — ответил Мысов. — Не хотелось тревожить.
Что ж, в этом тоже Мысов... Мы поговорили о литературе, от нее разговор перешел к жизни.
— Быть может, теперь, — сказал Василий Петрович, — когда мы достаточно сильны, надо задуматься о будущем. Для этого мало написать на бумаге какие-то расхожие слова и забыть их, для этого надо думать. Прежде всего думать! И думать всем, потому что никто не имеет права устраняться от ответственности за будущее Родины, за нацию, за ее культуру...
— За земные недра, — добавил я.
— Да, и за это, — согласился Василий Петрович. — Но главное — не надо надеяться, что кто-то сделает за нас. Никто! И не поможет никто, только мы сами. Это должен будет понять каждый. Иногда читаю в газете: такой-то совершил проступок — ему указали, и он исправился... Читаю и думаю: «Неужели он до этого не понимал, что делает, неужели надо ждать указаний или чтобы схватили за руку?.. И сколько же должно пройти времени, чтобы наши люди поняли, что мы все зависим друг от друга, что только вместе и можно что-то сделать...»
Мысов говорит то, что думает. Мы и верно привыкли к кивкам наверх: там, дескать, лучше знают. Да, там знают больше, но руду добывают здесь, в этом руднике. И здесь обязаны все знать... Я рад, что Василий Петрович, проработав столько лет, не успокоился, не утихомирился. Значит, смотрит он не только в день настоящий, но и в будущий. И, конечно, прав он, когда говорит, что «мы порой не знаем цены ни себе, ни тому, что сделано нашими руками».
Это сложные вопросы, но справедливые. И недалеко то время, когда на них придется отвечать со всей серьезностью.
Об этом мы говорили в кабинете у Василия Петровича. Изредка беседа наша прерывалась, входил кто-нибудь из горняков, и Василий Петрович подписывал бумаги, соглашался с чем-то или возражал... И мы снова говорили, и в какой-то момент наступила такая точка, когда, казалось, необговоренных проблем не осталось.
— Знаете, что мне нравится в наших людях? — сказал Василий Петрович. — Особенная прочность. Говорим вот так иногда: и то не ладится, и другое, а хочется сделать получше. И злой как черт становишься: бросить бы все! А подумаешь — все равно дело-то делать надо! И работаешь.
Мне хотелось побывать там, где руду отбирают у земли, именно в том месте, где ее взрывают. Мысов выслушал и понимающе кивнул. Казалось, он даже обрадовался моей просьбе, и мы стали собираться. Снова он выписал пропуск, снова — добротная куртка и сапоги, каска и лампа. Над Кировском все еще гуляла затяжная метель, крутило так, что света белого не было видно, и ветер налетал, казалось, со всех сторон. Когда мы вышли, нас сразу же стало заметать. Ветер подвывал, шныряя вокруг наземных строений рудника, сыпал снегом, как в злой сказке. Мы проскочили всего лишь несколько десятков метров и оказались в старой штольне. Здесь было потише, но снег пробился и сюда и лежал свежими косяками, белый и хрустящий. На этот раз мы не спускались в клети, уходили по старой штольне, а затем вниз — по лестницам. До отметки 162 метра...