В семь лет, а брату меньше, мы ходили драть корье, и не на маленькие рубли сдавали в магазины. А в осеннее время нас отправляли к родственникам в деревню Вильково, вблизи от находящегося болота. Первый раз нас водят, а потом самостоятельно одни ходим по клюкву, и пока не наносим пудов десять или больше, а потом приезжает отец и увозит ягоды и нас.
На зиму натаскивали мы и грибов шесть ведер, насаливали. И немало насушивали. А всяких ягод натаскивали! А репы! Напарим, накушаемся с хлебом, это замечательно. А оставшееся вялили и зимой кушали вместо конфет и с чаем даже припивали.
А рябины нанашивали и выбирали самой сладкой. Набросаем на полог в какую-нибудь коробушку целыми кистями, а вечером оттаем и кушаем. Какая прелесть!
Но тут у нас в семье родилась сестра, и мне пришлось быть настоящей нянькой, особенно когда отчим уезжал по дрова за сушняком.
И вот пока кормит мать грудью сестренку, мне надо кое-что перемыть из посуды, обтереть стол, замести пол в избе и в сенях, снести ведро, напоить корову и теленка, надавать курам корму, почистить картошку в суп или к обеду и на картофеленицу или на сковороду для поджаривания. А когда уходили родители на работу и особенно в сеноуборочную страду, мать поднимет нас рано и накажет: вот, мол, каша для вас сварена, стоит у загнеты, молоко натоплено, рядом стоит в топнике. И как было наказано — делаешь.
Ведь надо, когда сестренка встанет, и надержать ее, и накормить, все постилки в зыбке выстирать в корыте, выполоскать в чистой отдельной воде пеленки, постель и одеяло просушить и опять эти пеленки спеленать. И уложить спать. А сам лавируешь, пока спит сестренка. Надо успеть намолоть опять на завтра на хлеб и на пироги, и чтоб в остальном было в порядке.
Когда мне исполнилось девять лет, а мать боле за дочерью глядела, тут мы шли, чтобы заработать денег, чтобы нам лучше жилось, разделывали дрова у церкви Леонтия Ростоцкого или у Великодворской начальной школы. А чего зарабатывали? Чтобы батог — такая мера — напилить поперешкой и наколоть, ходили чуть ли не неделю. А когда нам за разделку дров выдадут деньги, как нам это интересно и радостно было, вот мы уже умеем деньги зарабатывать. Придем домой, и тут родители сразу эти небольшие деньги заберут и только к годовым праздникам пять копеек дадут на двоих с братом на семечки. А на пять копеек давали в магазине семечек столько, что хватало на три дня праздника.
Уже в этом возрасте мать приводила нас на личные полосы, учила серпом жать овес, ячмень, рожь. Поначалу немало мы резали руки, но потом мы с братом усвоились в этом жатье, что маме не уступали, а опережали. Она сноп, а мы второй начинали нажинать. Везевье сначала мать нам делала, а тут и сами научились.
Начала нас мать и косьбе учить косой горбушей. Поначалу, что ни взмах, так носок косы в землю, — сколько кос наломали, — но потом сковали такую косу небольшую, как бы тебе она такая и нужна, и косишь уже хорошо, и получается. А накошенную траву тут же нужно выносить из кустов на гладь, чтобы скорее сохла. Валки разбиваешь, с отдельных мест обноска идет. А тут и сушка сена, и шевеление граблями. А когда время метания стога приходит, то надо с граблями ворочаться, да еще как! Подгребаешь, подгребаешь, а когда гроза, чтоб сено не обмочило, все отдашь от себя, последние силы — обмочит, все испортит».
Я не случайно привел такой большой отрывок из рассказа Николая Александровича Макарова. Детство — главный период его жизни, определивший дальнейшее в его творчестве. Становление характера — слова, которыми мы частенько пользуемся не слишком серьезно, — в данном случае точны. Так подробно помнить раннее детство может только любящий человек. Фраза Макарова живописна не меньше его картин. Да это и есть живопись словом. И наоборот: искусство Макарова, выраженное цветом и линией, самобытно и ярко, как и его записки.
У наивных художников много общего, вытекающего из самой сути их творчества. Совершенно разные люди Макаров и Закарян, даже не подозревающие друг о друге, разные по возрасту и темпераменту, по национальному и жизненному опыту, все же очень близки по своему искусству — чистому и наивному, как лубок или ранняя икона.
Как правило, художники-самоучки обращаются к кисти поздно, в годы своей зрелости, а иногда и в пожилые годы, испытывая внутреннюю потребность самовыражения.
Макаров стал рисовать очень рано, мальчиком, и всю дальнейшую жизнь, чем бы ни занимался — сторожил ли колхозные амбары, воевал, работал ли пекарем, был ли военруком в начальной школе или воспитателем в общежитии, — всегда считал себя только художником. Да и был им.