Подумал Макаров, что для дела надо бы «наставить концерты разные своими силами». И главное, люди для этого были — держали платного баяниста, — только бездельничали.
Написал Макаров в вологодскую областную газету «Красный Север». Печатать не стали, но для сведения прислали заметку в завком молочно-консервного.
И тут из Кировска пришло от свояка письмо, приглашал хоть ненадолго посмотреть, что это за Хибины.
Решился Николай Александрович, поехал. Это уже в 1962‑м было.
Не понравилось ему здесь. Но были с собой краски, сидел, набрасывал разное, вспоминал. А в это время потребовался на одном предприятии художник, правда, ставки такой не оказалось, решили оформить слесарем.
Работал Николай Александрович здесь с большим удовольствием, немало сделал. Только опять несправедливость его тревожила: всем на предприятии дают премию, а ему — нет. И главное — старался, времени своего не жалел, а из-за неверного оформления его всегда обходили.
Написал в ВЦСПС, так, мол, и так, разъясните. Через некоторое время начальник к себе вызывает.
— Писали, Николай Александрович?
— Писал.
— Так вот, дорогой мой, не имею я права вас держать художником, придется вам уходить.
— А куда же?
— Да куда хотите.
Пошел Николай Александрович устраиваться на другую работу. Вначале все шло хорошо, но вот его напарником взяли пьяницу. Терпел-терпел Николай Александрович да и не вытерпел, попросил начальство разобраться, написал докладную.
Приехал сам руководитель организации на место, а там этот пьяница ходит, «как рябчик шустрый», и перекладывает работы, сделанные Макаровым, — будто это все его. И говорит: «Макаров на меня с первых дней злится, только одному ему хочется работать». Возмутился начальник, сделал Макарову выговор и уехал. Николай Александрович «подал на завком».
«Как инвалид Великой Отечественной, борюсь, — написал он, — с аморальным человеком, постоянным пьяницей и бездельником».
Председатель месткома только и сказала: «Зачем жалуешься — уходи лучше сам...»
То ли характер у Макарова неуживчивый, то ли никогда не мог он смириться и лез в борьбу, требовал справедливости, не знаю.
Да и какой художник, если он действительно художник, то есть человек, живущий открытым сердцем, а не хитрым умом, несущий всем своим творчеством только добро и правду, способен примириться с несправедливостью?! Ведь если бы мог хоть раз Макаров смириться, если бы мог приспособиться, жить иначе, то не было бы его живописи, удивительно чистой, как вода в глубоком деревенском колодце, как бездонное небо в его замечательных картинах «Жатва» или «Ржаное поле евлашское».
И в тот раз ушел с работы Макаров, скрепя сердце, надеялся все же отыскать правду.
И нашел. Счастливой оказалась для него последняя перед пенсией работа, «уважительная».
«Посоветовали мне сходить в автотранспортное предприятие, к Вьюшину, — писал Николай Александрович, — не было там постоянного художника. Пришел. И меня взяли с большой охотой. Но работы много было, и с красками большей частью дело надо было иметь, с нитрами. Кто работал в автотранспортном предприятии, тот знать должен, как там работать художнику.
С работами я справлялся в срок и с большой чистосердечностью, но потом мне дали напарника — молодую девушку, к которой я применил свою требовательность, и она все поняла и уже вскоре делала кое-что самостоятельно, а дальше еще лучше. И так по работе все шло хорошо.
Я в коллективе автотранспортного предприятия от рабочих и администрации пользовался большим уважением и авторитетом, меня неоднократно поощряли благодарностями, денежными премиями, и я неоднократно был награжден почетными грамотами, и мне не раз было присвоено звание ударника коммунистического труда и, наконец, был я на доске Почета.
Это что же это такое к человеку было, думал я? Разве я везде до этого предприятия работал хуже? И вот, пожалуйста. И на этом же периоде времени, когда внуки мои ходили в садик и уже вышли из садика, я безотказно, что надо делать было, — делал, а дел было, носили мне много. А затем и в школе кое-что делал.
В 1972 году, когда я вышел на пенсию, на законно заслуженный отдых, тут сразу себе задался мыслью: вот придумаю себе какую-то хорошую жизненную картину и буду ее всю дорогу писать и писать, не торопясь. И добиваться, добиваться такой, какой она должна быть, как пишут многие хорошие художники. Или что-то делать полезное людям, и из всех возможностей, как уж я могу.
В первую очередь стал я писать картины со сделанных набросков. Церковь Леонтия Ростоцкого, а потом думаю, дай старую избу напишу и ее внутреннее, как она была, печь по-черному, полати, приступки, голбец, дрова лежат на пыльнике, зыбка с очапом и лохань там, рукомойник и другие характерности, вся видная в обстановке, посудник, шкаф, где держали хлеб, и многое другое.