И начал я, и начал, и стал я отдельные дома старины писать. Овины (гуменник), амбары, сеновалы, стал делать наброски своих родных мест и писать: «Рожь», «Жатва», «Мельница», «Село Великий Двор с церковью Леонтия Ростоцкого», «Грушицкий покров», «В старой крестьянской избе», «Крестьянская изба», «Сосновецкий монастырь», «Размол зерна в муку», «Отчий дом», «Ленин у крестьян в деревне», «Полевые цветы» и многое другое. С некоторыми я участвовал на областной и городских выставках, и из перечисленных мной картин отдано было мной в Сокольский краеведческий музей безвозмездно семнадцать картин и тридцать две поделки старины, модели миникюрные, как, например, «Ветряная мельница», какая была до сороковых годов в нашем месте на Глушице. Интерьер избы в две стены: лохань там, шайка, лавка, тулошное окно, полавошник, и показан пол в нем, женщина пришла с коромыслом на плече, а на коромысле деревянные ведерки. Сделан точильный станок, и на нем точило, и все к нему необходимое так же сделано, как было. Стелюги, на них закаченные бревна, обитые шиткой, укреплены крюками, продольная пила, поставленная в резу, и весь к этому комплект: мялка, борона, оглобли, телега одноколка, ондрец на колесах, дровни, плуг, веяльная лопата, что хлеб после обмолота веяли, ступка, что с ней на реку ходили и белье выбивали, и ряд другого.
А когда я вошел в совет ветеранов, то мне стали давать разные поручения, и я все делать начал, куда только скажут. И в Кировскую поликлинику, и в общество охотников-рыболовов, и в другие организации и отделения нашего города Кировска. И делаю всем, кто меня просит, и никаких денег не беру».
В тот приезд подсел я на попутную машину до Апатитов к председателю горисполкома Василию Ивановичу Кирову. Разговор завязался пространный, о северной природе, о неповторимой красоте Кольского полуострова, о зимней здравнице — это была далекая мечта рачительного хозяина. Хотелось Кирову и другое — сделать художественную галерею в городе, планы не были утопическими, жизнь подсказывала, что только нужно этого захотеть.
Конечно, не обошлось и без разговора о романе Гранина «Картина», — Василий Иванович был хорошо знаком с ленинградским писателем и к роману этому, чувствовалось, в некотором роде считал себя причастным; не зря и Гранин на читательских конференциях не раз вспоминал о Кирове, — герой «Картины» занимал такую же должность.
— Это прекрасная идея обратиться также к вдовам художников, объявить им о создающемся у нас музее, — сказал третий попутчик. — Никто не откажет.
— Да у вас и свои есть прекрасные художники, — напомнил я.
— Вы о ком? — спросил Василий Иванович.
Я стал рассказывать о Макарове, о его выставке в кинотеатре и кончил тем, что хотел бы написать об этом пенсионере, бывшем вологодском крестьянине, дарящем всем нам мир удивительной красоты.
Молчание председателя исполкома гасило мой пыл. Я тоже замолчал, ожидая ответа.
— Нет, я не возражаю, — с явным сомнением сказал Киров. — Пишите. Только странный он человек... Пришел недавно ко мне...
— С жалобой?
— Не совсем, — Киров говорил смущенно. — Медаль просил. Заслужил, говорит, а мне не дали. Должны были дать, да из-за ранения не получил.
Я невольно вспомнил такое же желание Василия Теркина, русского солдата.
— Я ему говорю: зачем вам теперь, Николай Александрович, медаль, через сорок-то лет? «Для внуков важно», — отвечает.
— Ну что ж, — согласился я. — Аргумент серьезный.
Все посмеялись.
— Убедили? — спросил третий попутчик.
— Убедить не убедил, но больше не приходит.
Мы заговорили о другом.
Уезжая, я вновь встретился с Макаровым, сидели у него дома, рассказывал он о войне, я записывал. Потом как бы мимоходом Макаров вспомнил:
— Медаль обещали, да не успели дать, ранили.
— Большую медаль, дедушка? — тут же поинтересовался внук.
— Да, — солидно кивнул Макаров. — Не маленькую.
Он скосил взгляд, как бы проверяя, нет ли иронии в моих глазах, перешел к другому.
Дома в Ленинграде я неоднократно перечитывал страницы макаровской тетради, написанные о войне. Вот хотя бы один отрывок о себе, раненом солдате, выползавшем из окружения в сорок первом, осенью.
«Я только один в роте живой остался. Лежу с садкой ногой, ни одного патрона, все боеприпасы кончились. Пополз с ружьем, как с палкой. А ползти куда? Как бы не попасть в лапы к фашистским извергам, незнакомые вокруг места. И вообще непредставляемое ориентирство, как там какие фронта в направлениях расположены. Выползешь ли к своим?