— Аэропорт Быково.
Как собирается, стекая по стенкам, на дне чаши роса, так и выхлопные газы, наполняя рытвины и колеи, покрывали стылую землю ядовитым одеялом, толщина которого росла с каждым часом. Заметив рост концентрации ядовитых окисей в траншее, мастер рудного участка Зайцев теперь делал замеры каждые полчаса. И хотя до критической нормы было еще далеко, стало ясно: если до рассвета не задует, работы в карьере придется остановить.
В 6.00 от синоптика поступил очередной прогноз погоды.
Принявший сообщение диспетчер взглянул на Зайцева.
— Тишина, — хмуро проговорил он. — Полная... Что будем делать, мастер?
— Надо разбудить Сазонова. Он начальник рудника, ему и решать.
Диспетчер усмехнулся:
— Начальники — не боги, ветер они не принесут в мешке. Надо бы вывести часть машин из карьера, как думаешь?
— Другого выхода все равно нет, распорядись, — согласился Зайцев. — И Сазонову все-таки сообщи, чтобы потом не упрекал.
— Жаль человеку сон портить, вдруг что-то хорошее ему снится... — Диспетчер включил рацию. Внимание! Водителям восемьдесят шестого, сорок пятого, тройки и пятьдесят первого покинуть карьер. Повторяю: водителям восемьдесят шестого, сорок пятого, тройки и пятьдесят первого подняться наверх!
Голос диспетчера звучал спокойно и требовательно.
«Он выводит сорокатонники, все разумно», — отметил про себя мастер и, взяв новую порцию индикаторных трубочек, вышел из диспетчерской.
Однофамилец эксчемпиона страны Николай Алексеевич Мельников принял от напарника экскаватор в восемь часов вечера, и уже к полуночи на его счету значилось более тысячи тонн погруженной руды. Задание полученное им от диспетчера, гласило: «Работать в направлении юго-западного угла взрыва, «кос» слева не оставлять, заснеженную руду откопать под съезд», — и он все так и делал — руду ковшом подбирал тщательно, «кос» слева не оставлял, самосвалы загружал доверху.
В его руках огромная сильная машина, сделанная на Ижорском заводе, работала как часы, и Мельников знал это. А было время, когда здоровенный ковш беспомощно прыгал по раздробленной взрывом горной массе, прежде чем его удавалось наполнить, и словно маятник раскачивался над автомобилем. Умение пришло с годами. Теперь Мельников не представлял себе другой работы. За многие годы, проведенные в этом карьере, он привязался к нему, как моряки привязываются к своим кораблям, он гордился карьером, размахом работ, тем что через этот камень, так похожий на спрессованный сахар, через линзовидный, полосчатый, мелкопятнистый или крупноблоковый минерал, который на фабриках перерабатывался в суперфосфатное удобрение, он, Мельников, остался верен земле — той самой, что испокон веков кормила его дедов и прадедов.
Теперь, когда молодость прошла, почему-то все чаще вспоминалось родное село, где уж более никого не осталось из близких, небольшое село в заволжской степи, горький запах кизячного дыма, блеяние овец по вечерам и кони, низкорослые калмыцкие кони. Мальчишками они гоняли их в ночное, в степь, на выпас...
Недаром, как видно, люди говорят, что на старости лет родина тянет к себе, как магнит. Отчего это? Разве не все равно, где родиться и где умереть? Или есть в этой тяге к родным местам какой-то особый, тайный для людей смысл?..
К Заполярью привыкал долго. Угнетали и долгая полярная ночь, и не заходящее за горизонт солнце в летнюю пору. Даже кольские леса поначалу не радовали — хилые какие-то сосны, ели. Смотрел он на ели и думал — чем не ерш для мытья бутылок?! А вот пожил немного и узнал, что местная древесина ценится куда больше, чем та, которую дают могучие деревья, а все потому, что при замедленном росте годовые кольца одно к одному чуть ли не впритык, древесина образуется плотная, с красивой фактурой.
Как-то незаметно так случилось, что полюбил он и эти леса, приютившиеся в распадках между горными хребтами, и бесконечную цепь синих озер, и волнообразные холмы Хибин, и сполохи северного сияния, и марево электрического света, которое по ночам вставало над карьером, словно серебристый сноп, — и виден был этот сноп издалека.
Привычно текли мысли, привычно руки передвигали рычаги — и загруженными уходили самосвалы, а из глубины горы доносился рокот спускаемой руды. Да, все шло, как обычно, и луна, повисшая над кратером, тихо плыла по небу, когда из радиотранслятора поступило распоряжение диспетчера нескольким машинам покинуть карьер. Одна из названных машин была прикреплена на эту смену к его забою...
В салоне самолета стоял ровный усыпляющий гул.
Откинув спинки кресел, пассажиры дремали, кто-то даже посапывал.