Но вот на экране появился Леня. Пока он готовился к старту, Маслаченко говорил, что он не расстается с учебниками и еще что-то хорошее, но от волнения смысл слов для родственников померк.
Вот он пригнулся... Приготовился оттолкнуться... и... пошел!
Он начал хорошо, уверенно, чисто, запорхал в частоколе флажков, кидая свое не по годам сильное тело то влево, то вправо. Пройдены одни ворота... вторые... третьи... четвертые... и...
Да, он сходил с дистанции. Не упав и не сбив ворот, он скользил поперек горы, с недоумением глядя на свой ботинок.
— Что случилось? — прошептала Тоня.
— Тросик, наверное, лопнул, — предположил Василий. — Вот невезуха!
— Что ты хочешь от пацана, если сам Фил Маре сошел с трассы, — утешая отца, проговорил Веселов.
Василий покачал головой.
— Ты же видел, как он шел! Уверенно, хорошо. Давал нагрузку на ноги, вот тросик и не выдержал. Мне сразу эти новые крепления показались хлипкими. На такой трассе нужны надежные крепления, а «Салямон» — фирма новая...
А на экране уже мелькали записанные на видеомагнитофон кадры второго заезда, великолепный, просто блестящий спуск Стенмарка, показавшего на этот раз лучший результат, и спуск Стива Маре, который хотя и прошел хуже шведа, но по сумме все равно его время оказалось лучшим, и было видно, как занявший второе место Стенмарк пожимает ему руку. Затем пошли кадры, посвященные нашим спортсменам, которые выстроились друг за другом — на шестнадцатом месте Жиров, на семнадцатом Цыганов. Андрееву повезло еще меньше — двадцать третий результат по сумме двух попыток.
— Прав ты, старик, прав. И перетренировали ребят, и крепления не экстра оказались, но опыт неудач тоже великая штука! — проговорил Веселов и ободряюще хлопнул Мельникова по спине. — Проанализируем, станем умнее. Поверь, будут наши ребята еще ходить, как Стенмарк. И у Лени еще все впереди, так что нечего нос вешать.
Старики одевались, смущенно улыбаясь.
Так прошел этот день, обычный февральский день в Хибинах, который мало кому запомнился в череде будней. На улицах пуржило, мело поземкой, и над озером Вудъявр, над косым срезом горы Вудъяврчорр среди проснувшихся звезд плыла перезревшая луна. Время от времени ночную тишину нарушал дробный постук вагонов — шла руда, серебристо-серый апатит...
Аскольд Шейкин
СЕВЕРНАЯ БАЛЛАДА
Научно-фантастическая повесть
Городу Кировску в Хибинах посвящается
Я стою в седловине горной гряды. У ног моих жесткая редкая трава, лишайники, мох. Сквозь них угловато выпирают камни. Сентябрь! Вершины слева и справа от меня белы от снега, равнинный простор далеко внизу залит золотом пожелтевшей лиственничной тайги. Там, где равнина примыкает к горам, синеет озеро. Вокруг него россыпь многоэтажных домов — мой родной город.
Старожилы нашего края говорят: «На Север трудно решиться приехать. Еще труднее потом с ним расстаться... Всей душой прикипаешь к скалам, прозрачному небу, студеному воздуху». Но я-то здесь и родился.
За седловиной — ущелье. Оно такое глубокое, что оттуда, где я стою, нельзя разглядеть ни проложенных по его дну железнодорожных рельсов, ни портала тоннеля, в который они уходят. Видны только серые языки каменистых осыпей, устилающих верхнюю часть противоположного склона.
Это как чудо. В сотнях метров подо мною, в сердцевине хребта, пробиты штольни. Там грохочут взрывы, машины стальными челюстями захватывают руду, а здесь вековечная тишина, беловато-зеленые, нежные, как пена, ягельники, глинистые овалы пятнистой тундры.
Один из этих овалов — он шагах в трех от меня — пересекает звериная тропа. Следы на ней очень четкие. Лисьи, заячьи. Отпечаток оленьего копыта. По нему прочерчены борозды — большой тяжелый зверь волочил когтистую лапу. Это прошел бурый медведь. Я знаю.
Куда большее чудо, чем штольни и рельсовый путь по ущелью, то, что от самой окраины города начинается территория заповедника, и все здесь поэтому должно оставаться нетронутым — растения, камни, норы, гнездовья птиц.
«Но все же почему? Почему?» — в десятый раз спрашиваю я сегодня себя.
Полгода назад я стал чемпионом зимних Олимпийских игр по биатлону. Проходили они в одном из альпийских городов. С утра до ночи не утихала там нарядная, радостная толпа. Церемонии, шествия, маскарады безостановочно сменяли друг друга. Я ничего этого не заметил. Все мои дни строились одинаково: с утра тренировочные упражнения, потом беседы с тренерами, психологом команды, опять упражнения. С половины десятого вечера — сон. Изредка, как яркая вспышка, — часы соревнований.