Строили они тогда жилой дом. «Не дом, а шкаф строят — ладно, аккуратно», — отмечали будущие жители. А рядом — такой же точно домина, там — грязь, строители в траве лежат, сачкуют. Может, сами по себе люди-то и неплохие, но свыклись с двумя вещами. Во-первых, мнимый дефицит: нет кирпича, раствора. В самом-то деле есть они — и кирпич, и раствор («Неужели у нас в Советском Союзе раствора нет?» — крикнет Калацкий диспетчеру и добьется своего), да только не в нужном месте, не в должном количестве и не в урочный час. А во-вторых, привычка — по наряду выведут, абы день до вечера прошел. Не услышишь: «Ты мало сделал, ты плохо сделал». Заплатят, на душу выведут. Обидеть не должны.
Калацкий в первый месяц прикинул: должно выйти у него в бригаде столько-то, то есть неплохо заработают ребята — видно же, как соседей-то обошли. А на деле получили почти вровень с ними. На людей плохо действует такая система: одни сидят, другие работают, а зарплата одинаковая. Товарищи не бросали Калацкому прямо в лицо: ты лгун, боялись малейших упреков в рвачестве, знали бригадирскую резкость, скажет: «Потребитель, условия ставишь, не старайся вторую зарплату делать». Да и нравственный уровень к той поре в коллективе поднялся, зря бы не дали звание коммунистической бригады. Однако, когда они повыдергали все дорожные плиты, спасли их, перетащили на другой объект, а соседи такие же точно плиты похоронили, кто-то обронил Калацкому фразочку: сухой, мол, патриотизм, Михаил.
И пошел бригадир в управление. Сказал: «Уберите соседей, чтоб глаза нам не мозолили. Мы сами эту работу сделаем. Но расплачиваться — чтобы не на душу, а столько, сколько душа наша может дать и дает государству».
У Калацкого на обман реакция резкая. Потрясенный вышел с одного заседания постройкома: жилье они распределяли, и Миша за одну работницу переживал, чтобы ей комнату дали. Вдруг встал кадровик, произносит: «Та женщина от комнаты отказывается, согласна подождать». Вот те на!.. «Когда ж вы с ней толковали?» — «Перед концом рабочего дня». — «А я в обед», — вздохнул Михаил Николаевич. Наутро встречается с той работницей, она — в слезы: «Я кадровика в глаза не видала». Калацкий — к нему: «Зачем врешь?» — «Я не врал — я неправильно информировал», — ответил кадровик. Но Калацкому палец в рот не клади: горячий и принципиальный парень. Добился — уволили кадровика.
Калацкий по основной своей специальности — каменщик. В Полесье перед войной рос, у мамы — пятеро. Война разметала всех, попал Миша в детдом. С сорок восьмого года считай — по стройкам. «Хватил, — говорит, — марцовочки». Белорусское слово — марцовочка: невзгоды, мученья, лишенья. Говорит мне: «Не знаю, как на твой взгляд, но я понимаю жизнь полностью. Были ожоги. Зато ребята у меня в бригаде — золото. Они понимают меня, я понимаю их. Подлости не делаю и сам не потерплю никакой. И женщины поддерживают... Мы все — молодые, ровесники хибинской стройки. То, что мы умеем — каждый в отдельности и все вместе, — это наш повседневный труд. Он украшает землю. Коммунизм, я думаю, прежде всего — повседневный труд, который украшает землю».
Калацкий закончил ФЗУ в начале пятидесятых годов. Учил их Карл Иванович, стотысячник. Откровенный был человек. Неторопливый с виду, но все делал в охотку, с азартом. Калацкого поражали руки учителя — будто из мрамора. Он не стоял, а двигался вдоль стены и кирпичи укладывал с таким необыкновенным прицелом, с таким точным придавливанием, что ни пристукивания, ни подвижки не требовалось. Рукавицы при подобной работе рвались у мастера за три дня, истирались до дыр. И тогда выглядывали поразительные пальцы — гибкие, подвижные, чистые. Они перехватывали кирпич на лету, и не только поперек, но даже вдоль. Вот какие человеческие руки видел юный Миша Калацкий.
Своими руками молодой каменщик был недоволен. Трогая подушечки пальцев, он чувствовал, что они — мягкие, взаправду подушечки. И пальцы были короткими, даже кирпич поперек не обхватить.
Теперь его это не заботит: чтобы хоть один дом на земле поставить, сколько этими руками движений сделаешь, кирпичей какую груду перевернешь. Любой строительный предмет нелегок и шершав, хоть камень возьми, хоть строп металлический или даже гладенькую перемычку. Все оттачивает руки и тяжелит их одновременно.