Мы вышли одними из последних. В университете уже стихли голоса, только изредка кто-то проходил мимо в сторону выхода. Холлы опустели, даже охранник у поста выглядел расслабленным.
— Пойдём через боковой, короче, — предложил Марат, зевнув. — Там быстрее.
Томирис не возражала, Адема молча кивнула. Я лишь пожал плечами. Главное — на воздух.
Мы свернули в проход за лестницей, миновали кабинет кафедры и, приблизившись к стеклянной двери, замерли.
Я присмотрелся сквозь стеклянную дверь: под фонарями стояли двое, но, присмотревшись, я насчитал восьмерых. Старшекурсники с разных факультетов — их выдавала эмблемы на куртках, отличающиеся от тех, что на Тимуре. Один, с красной повязкой на руке, выкрикивал что-то резкое.
В центре стоял Тимур, прямой и неподвижный. За его спиной — Айжан, нервно теребящая рукав, Дарига и, кажется, Арлан, сжавший губы. Они молчали.
— Серьёзно, Асанов? — бросил парень с повязкой, его голос сочился ядом. — Думаешь, твоя команда тихонь хоть что-то выиграет?
— Признай, ваш факультет — пустое место. Четвёртое место — ваш потолок, да?
— Не пора ли вам всем уйти в кружок рукоделия? Вам бы вязать шарфы, а не конкурсы устраивать.
Слова били, как камни. В голосах не было агрессии — только холодное, насмешливое пренебрежение. То самое, которое не кричит — но ломает.
Тимур стоял с прямой спиной. Его руки были опущены, но кулаки — сжаты. До побелевших костяшек. Он молчал. Не потому, что не было что сказать. Потому что понимал: сейчас любое слово — слабость.
Мы спрятались за колоннами. Томирис первая остановилась, жестом указав: не вмешивайся. Я замер рядом. С другой стороны — Адема и Марат. Они тоже молчали, напряжённо вглядываясь в происходящее.
А потом — что-то щёлкнуло внутри. Одно единственное слово, вырванное из разговора, ударило в грудь, будто оттуда выдернули воздух.
"Отсталый."
Слово резануло, как нож. Голоса за дверью слились в гул, а перед глазами возник другой образ: не улица, а кабинет. Холодное окно в ледяной оправе. Голос отца, тяжёлый, как камень.
Перед глазами — не студенты. Кабинет. Стекло в окне в ледяной оправе. Я стою посреди комнаты, а голос — не их. Отцовский. Жёсткий. Безапелляционный.
"Ты всегда был отсталым. Понять не можешь с первого раза. Как же ты раздраажаешь. От тебя никакого толку — ни в школе, ни в жизни."
Я тогда ничего не ответил. Ни одного слова. Только смотрел на него. И он смотрел на меня — как на пустое место.
Воздух стал вязким. Словно изнутри кто-то скручивал нервы в жгуты. Я чувствовал, как потеют ладони, как сжимаются зубы. Мир, который только что был игрой, вечерними огнями, оживлёнными студентами — вдруг снова стал чужим.
— Эй… — голос. Тихий, настойчивый. Женский. Я вздрогнул.
— Альтаир. Надо идти, — это Томирис. Рядом — её рука. Осторожно коснулась моего плеча.
Я оглянулся. Пальцы дрожали, будто я держал в руках лёд. Сердце стучало громче, чем шепот Томирис. Всё вернулось. Стены. Свет. Университет. Друзья.
— Пока нас не заметили, — шепнула Адема.
Я кивнул. Слишком резко. Слишком поздно. Мурашки по коже.
Мы прокрались по другому коридору, не оглядываясь. Но внутри меня что-то шевельнулось — старая боль, которую я годами заглушал. Она вернулась, и я знал, что теперь она меня не отпустит.
Мы вышли на улицу, и я невольно посмотрел в сторону фонарей, где всё ещё звучали голоса.
Часть 4
Аллея, ведущая к общежитиям, встретила нас звоном цикад, мягким гулом фонарей и вечерним спокойствием, которого, казалось, давно не было. Асфальт под ногами ещё хранил остатки дневного тепла.
— Уф, хорошо, что не попались, — первой нарушила молчание Адема, выдыхая с лёгкой улыбкой.
— Жесть, что сейчас только что было, — выдал Марат. — У меня всё внутри сжалось.
— Это подковёрные игры, — сказала Томирис, не повышая голоса. — Те, что ведут не в группах и кабинетах. А за кулисами. Где правила диктуют не регламенты, а амбиции. Мы — плебеи. Нам доступна лишь ширма. Только фасад. За которым скрыта истинная игра системы.
Мысли столкнулись в груди, и я продолжил шагать, не проронив ни слова, но в голове крутилась сцена с Тимуром и то слово, что ударило в меня: отсталый. Оно эхом отозвалось голосом отца — резким, тяжёлым, как приговор. Лица его я уже не помнил, только этот голос, врезавшийся в память.
— Тимур молодец, держался, — сказал Марат, оглянувшись. — Будь я там, дал бы тому гаду по зубам.
— И вылетел бы из универа, — хмыкнула Адема. — Лучше работай на парах, чтобы наш факультет их уделал на конкурсе.
— Мы много чего не знаем, — вставила Томирис, всё так же глядя вперёд. — Возможно, тот был прав. Возможно, наш факультет и правда слабее. Но это не значит, что мы не догоним.