Марат резко шагнул вперёд, остановился и, развернувшись, поднял руку в небо, театрально, но с искренним вызовом:
— Я приложу максимум усилий! Подниму ПЭФ в топ рейтинга! Победа будет за нами, а?
— Да ты сначала учёбу подтяни, герой, — хохотнула Адема. — Если будешь дальше пропускать, никакого рейтинга не будет. А то вместо топа будешь в списке на вылет..
— Ну всё, разоблачили, — Марат театрально схватился за грудь.
— Как бы то ни было, — сказала Томирис. — Завтра всё только начнётся. Надо будет посмотреть, как пройдёт мероприятие. И если уж мы тут, то стоит подсобить. Чтобы в этом году факультет не ударил в грязь лицом.
Мы подошли к входу в общежитие. Лампочки тускло освещали дорожку. В стекле — наше отражение: трое рядом. И я — чуть поодаль. Где-то на краю света.
— Жаль, что ты не хочешь участвовать, — сказала Адема, обращаясь ко мне. — Было бы здорово, если бы ты был с нами.
Я промолчал.
— Ладно, — сказала она мягко. — До завтра тогда?
— Мне… надо подышать, — ответил я. — Немного. Прогуляюсь.
— Не задерживайся, — бросила Томирис, и троица скрылась за дверью.
Я остался.
Присел на лавочку у входа. Двор был почти пуст. Лишь листья шелестели на деревьях, а над головой — равнодушно мерцали звёзды.
Я вскинул взгляд вверх. Простое, банальное действие. И всё же — в этом было что-то очищающее. В небе не было слов. Не было чужих голосов. Не было взглядов, оценивающих и выжидающих. Только пустота, усыпанная холодным светом.
Ветер еле коснулся лица. Я закрыл глаза. И позволил себе просто... быть собой.
Я всё ещё сидел на лавке, прислонившись спиной к холодной спинке и смотря в небо. Ночь была почти прозрачной. Улицы постепенно пустели, свет в окнах гас. Всё стихало. Всё — кроме меня.
Шаги. Тихие, выверенные. Без сюрприза. Я знал, кто это.
Томирис села рядом. Не заговорила сразу. Просто смотрела туда же, куда и я — в небо, полное чужих, безразличных звёзд.
— Что это было? — наконец сказала она.
Я чуть повернул голову.
— Что?
— Не притворяйся, — её голос был ровным, но напряжение прорывалось сквозь сдержанность. — Я видела, как ты застыл, как будто исчез. Что случилось?
Я отвёл взгляд. Хотел ответить, но слова застревали. Вместо этого спросил:
— Томирис, скажи… зачем ты тянешься ко мне?
Она чуть вскинула бровь, но не удивилась. Как будто давно ждала этого вопроса.
— Мы ведь едва знакомы, — продолжил я. — Я не общителен. Не открыт. Почему ты не отпускаешь это? Что ты ищешь?
Она чуть приподняла бровь, на губах — тень усмешки. Не насмешки. Больной, усталой честности.
— Я не ищу. Я… узнаю. — её голос стал мягче. — Потому что я знаю тебя, Альтаир. Не по анкетам. Не по словам. По взгляду. По тому, как ты смотришь на мир, будто он не для тебя.
Я молчал. Не отказывался — просто ждал.
— Я была такой же, — сказала она после паузы. — Точно такой. Тишина внутри. Маска снаружи. Цинизм вместо веры. Никому не доверять. Ничего не ждать. Я шла через университет как по чужой земле. Пока... — она перевела взгляд в небо.
— Пока не заболел мой дядя. Он жил один, преподавал историю. Мы виделись редко, но он всегда видел меня насквозь. Когда болезнь стала необратимой, я начала навещать его чаще. Он был… невероятно спокойный. Даже когда терял вес и не мог подняться — шутил. Говорил, что в конце люди становятся либо абсолютно честными, либо полностью пустыми. Он выбрал первое.
Её голос дрогнул — чуть-чуть. Но этого было достаточно.
— Однажды он посмотрел на меня и сказал: «Ты сильная, Томирис. Но твоя сила не в том, что ты ничего не чувствуешь. А в том, что ты научилась это прятать. Перестань. Иначе забудешь, каково это — быть живой».
Тишина. Лёгкий ветер качнул листья. В небе — ни облака. Только хрупкая луна, как зеркало чего-то ускользающего.
— Через месяц его не стало. — Она подняла взгляд. — Но эти слова… остались. Я тогда поняла: иногда достаточно одного человека, чтобы перестроить тебя изнутри. Мне помогли, — тихо произнесла она. — И теперь, если я могу помочь кому-то, кто тонет в себе — я сделаю это. И если я могу стать таким человеком для кого-то — я стану. Без вопросов. Без гарантий.
— Я не герой. Я сломанный человек, Альтаир. Но иногда… я думаю, что, если кто-то рядом — даже такой же, как я — мы можем хотя бы не разрушиться до конца.
Я сидел, не двигаясь. Словно эти слова касались той части меня, которую я сам давно закрыл. Мёртвой зоны. Той, в которой эхом раздавались только чужие голоса — обвиняющие, давящие, режущие.
"Никто не помог мне."
Это прозвучало как внутренний приговор. Но и как начало.